Максимилиан Волошин Максимилиан Александрович Кириенко-Волошин  

Аудиостихи




Главная > О творчестве > Проза > Портреты современников


 

Портреты современников




 

Алексей Ремизов

«Посолонь»1 — книга народных мифов и детских сказок. Главная драгоценность ее — это ее язык. Ста­ринный ларец из резной кости, наполненный драгоценными камнями. Сокровища слов, собранных с глубокой любовью поэтом-коллекционером.
«Вы любите читать словари?» — спросил Теофиль Готье2 молодого Бодлэра, когда тот пришел к нему в первый раз.
Бодлэр любил словари, и отсюда возникла их дружба.
Надо любить словари, потому что это сокровищницы языка.
Слова от употребления устают, теряют свою заклинательную силу. Тогда необходимо обновить язык, взять часть от древних сокровищ, скрытых в тайниках языка, и бросить их в литературу.
Надо идти учиться у «московских просвирен»3, учиться писать у «яснополянских деревенских мальчишек»4, или в те времена, когда сами московские просвирни забыли свой яркий говор, а деревенские мальчишки стали гра­мотными, идти к словарям, летописям, областным наречиям, всюду, где можно найти живой и мертвой воды, которую можно брызнуть на литературную речь.
В «Посолонь» целыми пригоршнями кинуты эти животворящие семена слова, и они, встают буйными степными травами и цветами, пряными, терпкими, смолистыми...
Язык этой книги как весенняя степь, когда благоухание, птичий гомон и пение ручейков сливаются в один много­численный оркестр.
Как степь, тянется «Посолонь» без конца и без начала, меняя свой лик только по временам года, чередующимся по солнцу, и от «Весны красны» переходя к «Лету крас­ному», сменяясь «Осенью темной», замирая «Зимой лю­той».
И когда приникнешь всем лицом в эту благоухающую чащу диких трав, то стоишь завороженный цветами, как «Chevalier des Fleures», зачарованным ухом вникая в шелесты таинственных голосов земли.
Ремизов ничего не придумывает. Его сказочный талант в том, что он подслушивает молчаливую жизнь вещей и явлений и разоблачает внутреннюю сущность, древний сон каждой вещи.
Искусство его — игра. В детских играх раскрываются самые тайные, самые смутные воспоминания души, встают лики древнейших стихийных духов.
Сам Ремизов напоминает своей наружностью какого-то стихийного духа, сказочное существо, выползшее на свет из темной щели. Наружностью он похож на тех чертей, которые неожиданно выскакивают из игрушечных коро­бочек, приводя в ужас маленьких детей.
Нос, брови, волосы — все одним взмахом поднялось вверх и стало дыбом.
Он по самые уши закутан в дырявом вязаном платке.
Маленькая сутуловатая фигура, бледное лицо, выстав­ленное из старого коричневого платка, круглые близору­кие глаза, темные, точно дырки, брови вразлет и маленькая складка, мучительно дрожащая над левою бровью, острая бородка по-мефистофельски, заканчивающая это круглое грустное лицо, огромный трагический лоб и волосы, подымающиеся дыбом с затылка,— все это парадоксаль­ное сочетание линий придает его лицу нечто мучитель­ное и притягательное, от чего нельзя избавиться, как от загадки, которую необходимо разрешить.
Когда он сидит задумавшись, то лицо его становится величественно, строго и прекрасно. Такое лицо бывало, вероятно, у «Человека, который смеется»5 в те мгновения, когда он нечеловеческим усилием заставлял сократиться и застыть искалеченные мускулы своего лица.
Ремизов сам надел на свое лицо маску смеха, которую он не снимает, не желая испугать окружающих тем ужасом, который постоянно против воли прорывается в его произведениях.
Особенно в старых его вещах — в романе «Пруд»6, ко­торый был напечатан в «Вопросах жизни», и в рассказе «Серебряные ложки» в «Факелах»7.
Он строго блюдет моральную заповедь Востока, кото­рая требует улыбаться в моменты горя и не утруждать сострадание окружающих зрелищем своих страда­ний.
Голос его обладает теми тайнами изгибов, которые де­лают чтение его нераздельным с сущностью его произве­дений. Только те могут вполне оценить их, кому приходи­лось их слышать в его собственном чтении. В печати это только мертвые знаки нот. О таких цветах, распускаю­щихся в столетие раз, память хранит воспоминания более священные, чем о книгах, которые всегда можно перечесть снова.
Когда поэту приходится в жизни заниматься делом, ничего общего не имеющим с внутренней сущностью его души, когда обстоятельства жизни заставляют Спинозу8 шлифовать стекла, утонченнейшего поэта А. Самэна9, чья душа была «Инфантой в пышном платье», служить приказчиком в одном из больших парижских магазинов, Маллармэ быть учителем английского языка, а Ламартина10 — президентом французской республики, это произ­водит на меня такое впечатление неизъяснимого оскорб­ления, как тогда, когда Ремизов, блестящий ювелир рус­ской речи, занимается статистикой грудных детей, запол­няя кусочки разграфленного картона своим изысканным почерком XVII века. Как Лев Николаевич Мышкин11, Ремизов любит почерк. Он ценит, собирает и копирует старые манускрипты и пишет рукописи свои полууставом, иллюминируя заглавные буквы, что придает внешности их не меньшую художественную ценность, чем их стилю.
Но то, что он занимается статистикой грудных младен­цев, это даже гармонирует со всей его сказочной фигу­рой. Кажется, что он, как его «Кострома»,— «знает, что в колыбельных деется, и кто грудь сосет, и кто молочко хлебает, зовет каждое дите по имени и всех отличить мо­жет».
Его письменный стол и полки с книгами уставлены дет­скими игрушками. Белая мышка-хвостатка стережет шка­тулку. А в шкатулке хранится колдовской платок. «Мах­нешь им, а за спиной озеро встанет». Платок шелковый, полуистлевший от времени, точно из паутины сотканный. Вылинявший пурпур с черным.
На желтых кожаных переплетах старопечатных книг сидят две белки-мохнатки «и орешки щелкают».
Около чернильницы стоит глиняная курица с глупым и растерянным лицом: «Не простая курица — троецыпленница — трижды сидела на яйцах, три семьи вывела: пять­десят пар кур, шестьдесят петухов».
На картонке сидит Зайчик Иваныч: одно ухо опущено и одним глазом глядит, «все о каких-то лисятах вспоми­нает... Он ли их съел, они ли его детей слопали — понять мудрено».
«А вот это Наташин медведь — Наташа-то уехала, он и голову опустил12. А раньше он все с ней был и в ванне с ней вместе купался. Лапы-то у него передние и отмокли. А вот здесь в брюхе у него веретено. Им Наташа уколется, когда ей будет шестнадцать лет, и заснет на три года».
Детские игрушки — это древнейшие боги человечества.
Рукой первобытного дикаря были они вырезаны из обрубка дерева. Воцарились олимпийские боги, но они остались жить около человеческого очага и стали домаш­ними ларами и пенатами.
Когда же пришло христианство и олимпийцы обрати­лись в демонов, а античные боги второго порядка перешли в католических святых, то эти древнейшие божества, при­жившиеся около человеческого очага подобно домашним животным — кошкам и собакам, остались по-прежнему на своих местах и стали игрушками для детей13. Для взрос­лых это кусочки раскрашенного дерева или клубки защит­ных тряпок, хранящие слабое символическое подобие человеческого лика или звериной морды, но для детей они сохранили всю свою божественную силу творчества и влас­ти, и как только наступает таинство игры, они, как древле, творят марева и иллюзии, охватывающие душу ребенка, но недоступные оку взрослого человека.
Игрушки до сих пор остались богами домашнего очага; нет очага в том доме, где не видно детских игрушек, этих истинных пенатов-покровителей.
У домашнего очага Ремизова эти грубо сделанные игрушки: глиняные курицы, войлочные зайцы, деревянные медведи и картонные мыши,— действительно остаются богами, сохранившими свою власть над миром явлений, и от них возникают его художественные произведения.
«Идешь по улице и видишь: мужик шерстяных зайцев по гривеннику продает. Купишь этого зайца, а он тебе про себя такую историю расскажет».
Безжалостно должна была жизнь преследовать человека для того, чтобы его заставить искать покрова и защи­ты у этих древних загнанных богов, которые в благодарность открыли ему так много первозданных мифов и пер­вобытных тайн, скрытых в человеческом слове. И сам Ремизов напоминает всем существом своим такого загнанно­го, униженного бога, ставшего детской игрушкой...

(Публикуется по:
Волошин М.А. Путник по вселенным /
Сост., вступ. ст., коммент. В.П. Купченко и З.Д. Давыдова. —
М.: Сов. Россия, 1990. — С. 180-184.)


Отрывок   из   статьи   Волошина   «Лики   творчества.   VI.   Алексей Ремизов.    «Посолонь».    Изд.    «Золотого    руна».    1907   г.
С Алексеем Михайловичем Ремизовым (1877 — 1957) Волошин поз­накомился осенью 1906 г. на «средах» Вяч. Иванова. Отношения их и переписка длились вплоть до начала 1910-х гг. 

1 Посолонь — по солнцу, от востока на запад.

2 Готье Теофиль (1811 — 1872) — французский поэт.

3 Цитата из заметки Пушкина «Опровержение на критики» (1830): «... не худо нам иногда прислушаться к московским просвирням. Они гово­рят удивительно чистым и правильным языком».

4 Парафраз заглавия статьи Л. Н. Толстого «Кому у кого учить­ся писать, крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят?».

5 «Человек,    который    смеется» — роман    Виктора    Гюго (1869), герой   которого   был   в   детстве   подвергнут   пластической   операции, превратившей его лицо в улыбающуюся маску.

6 «Пруд» — первый   большой   роман   Ремизова,   публиковавшийся в журнале «Вопросы жизни» (1905. — № 5 — 11).

7 Рассказ Ремизова «Серебряные ложки» был напечатан в альманахе «Факелы» (Кн. I.— Спб.  1906.— С.  167—177).

8 Спиноза Бенедикт (Барух, 1632-1677) – нидерландский философ, одно время жил в деревне, вынужденный зарабатывать на жизнь шлифовкой линз.

9 Самэн  Альбер  Виктор   (1858-1900)- французский поэт, автор сборника «В саду инфанты» (1893).

10 Ламартин Альфонс Мари Луи де (1790—1869)—французский по­эт-романтик, историк, политический деятель. Был министром иностран­ных дел во Временном правительстве 1848 г., на президентских выборах потерпел поражение.

11 Лев Николаевич Мышкин — герой романа Ф. М. Достоевского «Идиот» (1868), страстный каллиграф.

12 Дочь Ремизова Наталья Алексеевна (1904—1943) жила в дет­стве у родственников своей матери. Медведя ей подарил Волошин.

13 Эту мысль Волошин впервые высказал в рецензии на сборник рассказов Анатоля Франса (Русь. —1904.—25 мая): «Боги лесов, полей, оград, мостов, ручьев — тысячи богов, населявших землю, стали, как рассказал Реми де Гурмон, католическими святыми». В письме к М. В. Сабашниковой от 4 ноября 1905 г. Волошин назвал другие источ­ники «истории греческих богов после Христа»: Г. Гейне («Боги в изгна­нии»), М. Метерлинка, Э. Парни («Битва старых и новых богов»). В ноябре 1906 г. он собирался написать лекцию «Судьба богов».


К.Д. Бальмонт и В.Я. Брюсов

К.Ф. Богаевский

рисунок М.А. Волошина


Михаил Кузмин

Когда видишь Кузмина в первый раз, то хочется спро­сить его: «Скажите откровенно, сколько вам лет?», но не решаешься, боясь получить в ответ: «Две тысячи»...

Сергей Городецкий

«Ярь» — это прекрасное старое слово войдет снова в русский язык вместе с этой книгой. Редко можно встретить более полное и более согласное слияние имени с содержанием...






Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Максимилиана Александровича Волошина. Сайт художника.