Максимилиан Волошин Максимилиан Александрович Кириенко-Волошин  

Аудиостихи




Главная > О творчестве > Проза > Дневники > История моей души. 1915 г.


 

История моей души. 1915 г.




 

5 марта. Вечером.

          Бальмонт лежит. Я сижу рядом, опершись рукой через его ноги:
           "Да, это было в марте 1890 г. - 25 лет назад. Раньше - Лариса* отняла меня у моей невесты. У меня была неврастения. Я был исключен из университета. Поехал в Шую к родным. Вечером мы сидели - она положила голову на плечо... Утром, лишь зашли в мою комнату: "Я сейчас еду в Иваново-Вознесенск. Хочешь со мною?" Я поехал. Она играла со мной. Обещала поцеловать. Потом поцеловала. Через 2 месяца мы были женаты. Она ревновала. После первой ночи я понял, что ошибся. Она так ревновала. Даже с матерью* хотела удалить меня. Наш первый ребенок умер. Мать ей сказала: "Это ваша собственная вина". Это было несправедливо. Ребенок умер от менингита. Лариса бросила салфетку в потолок и сказала:
           "Нога моя больше не будет в этом проклятом доме". Отец* подошел к ней. Он был тогда накануне самоубийства. Он, честнейший человек, был тогда обвинен в растрате - он был председатель земской управы. Пропало 20 тысяч. Потом оказалось, что бумаги завалились за шкаф... Дурак секретарь. Но это позже узналось... Я ему сказал - я еду с Ларисой. Мы поселились в номерах "Лувр и Мадрид"* против дома генерал-губернатора. У меня неврастения была еще хуже. Психиатр Корсков* мне прописал водолечение. Но мне лучше не стало. Когда Лариса заходила в магазин, а я ее ждал на улице, я вдруг ловил себя на мысли, что, если бы она сейчас умерла, я мог бы жить. Нам мой товарищ, студент, принес "Крейцерову сонату"". Она тогда только что вышла. Еще сказал: "Только не поссорьтесь". Я читал ее вслух. И в том месте, где говорится: "всякий мужчина в юности обнимал кухарок и горничных", она вдруг посмотрела на меня. Я не мог и опустил глаза. Тогда она ударила меня по лицу. После я не мог ее больше любить. В нашей комнате, где две кровати стояли рядом, я чувствовал себя стариком. Мне все мерещился длинный коридор, сужающийся, и нет выхода. Мы накануне стояли у окна в коридоре номеров. Она, как будто отвечая на мою мысль, сказала: "Здесь убиться нельзя, только изуродуешься". На другой день я в это окно бросился.* Страшно было через подоконник перелезть. Я бросился бежать по коридору от самой двери. Потом, когда голова в воздухе начала вниз переворачиваться, я увидел в противоположном окне мужика, который мыл стекла. Мелькнула мысль: а вдруг я упаду на кого-нибудь... Я потерял сознание. Когда я очнулся, то вдруг понял, что это было неверно. Тогда я закричал. И моему крику из окна ответил такой же крик, ей уже сказали. У меня был рассечен весь лоб, разорван глаз. Кисть левой руки окровавлена, сломан мизинец, правая рука, нога переломаны. Доктора зашили мне лоб и глаз. Сказали, что нога зарастет, но рукою я никогда не буду владеть. И все оказалось неверно. Рукою я владею. А нога не заростала 6 недель, и еще 6, и еще. Там был 80-летний старик - у него скорее зарос перелом, а в моем молодом организме не было совсем сил. Лариса приходила ко мне и упрекала меня. Было лето. Она томилась в Москве. Ей хотелось уехать. А у меня было отчаяние. Мне мать присылала куропаток и зайцев. Я нарочно глотал большие острые кости, чтобы умереть. Но не знаю, что со мной сделалось. Только в августе я стал ходить с костыликом... Я до этого издал свою первую книгу*, которую потом уничтожил. Все издание стояло у меня в комнате. Она была издана на мой счет. У нас денег не было. Лариса меня упрекала ею. Мне казалось, что в комнате лежит труп убитого мною человека. Потом мы жили на Долгоруковской, в доме Зайченко - в той квартире, где ты жил ребенком*. На следующую весну у меня был прилив сил. Мы поехали на дачу. У меня оказалось 100 рублей, и я купил много книг. Я в это лето изучил 4 языка: французский, немецкий, итальянский и норвежский. Мне стало невыносимо там. Я уехал в Москву. Жил в меблированных комнатах на Знаменке против Румянцевской библиотеки. Денег опять не было. Я три месяца питался чаем. Да на обед спрашивал себе супу, а макароны оставлял на вечер. Я прочел тогда всего Ибсена и Мопассана - в оригинале. Два писателя, которые на меня имели самое освобождающее влияние. Быть может, Мопассан даже больше. Я понял, что можно желать и любить без раскаяния. Помню, ко мне пришли вечером 4 курсистки. Одна из них была переводчица Маслова*. Они ушли, а она вернулась - забыла муфту. И вдруг у меня мелькнула мысль, знаешь, вот здесь (он показал за ухом). Я пошел ее проводить. Мы пошли к ней ужинать. Я купил 1/2 бутылки коньяку. В эту ночь мы обнимались. Когда я в 7 часов утра возвращался домой по Тверскому бульвару, я хохотал. Дьявольским хохотом, громко. Дворник, что подметал, подошел, положил руку: "Что с Вами, барин?" С меня вдруг все соскочило сразу. Вся прежняя, многих лет, застенчивость, когда я был другом девушек и не смел к ним прикоснуться. И меня тогда не любили. Ведь нельзя полюбить совсем чистого в себе человека. Тут я все сразу сбросил с себя, сразу почувствовал, что теперь могу подойти к любой женщине и что ни одна теперь не сможет мне противиться. Я подходил, зная, что уйду. И все-таки у каждой оставлял свою свободу. Ах, как трудно было уйти от Ларисы. Я раз сказал ей: "Я тебя больше не люблю, нам надо расстаться". Она так согнулась в кресле и повторяла:
           "Чайка! Чайка!" Лариса - значит чайка. Т. е. что и она такая же бесприютная. Это было так невыносимо, что я подошел и сказал: "Я это сказал, чтобы испытать тебя. Это шутка". Она сделала вид, что поверила. Потом, когда я встретил Катю*, - это стало совсем невыносимо".
           Этому разговору на диване предшествовала такая сцена. Когда мы вошли в комнату и заперли двери, Бальмонт вдруг подошел ко мне, положил мне руку на плечо и сказал решительно: "Макс, это так больно, так унизительно (вино). Это было вчера. Я даю тебе клятву, что больше никогда не коснусь вина, ни одной капли. Вот теперь. Клянусь тебе. Это я на тебя с завистью смотрел. Ты так легко и свободно отказываешься от него, без всякого аскетизма. Мне всегда казалось, что неловко отказываться".
           Потом мы долго говорили о любви, о ревности, о рабстве, об Елене.


Максимилиан Волошин. Пейзаж.

М. Волошин в парижском кафе. Рисунок И. Эренбурга. 1915-1916 гг.

Волошин Максимилиан. Акварель.




Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Максимилиана Александровича Волошина. Сайт художника.