Максимилиан Волошин Максимилиан Александрович Кириенко-Волошин  

Аудиостихи




Главная > О творчестве > Проза > Дневники > История моей души. 1907 г.


 

История моей души. 1907 г.




 

1. 1 марта 1907*

          Певучая и сладкая скорбь. И ясно, и больно, и я не могу определить точной причины ее. Такую же радостную грусть испытывал я только два раза в жизни - когда я уезжал из Москвы и плакал в вагоне, и в St. Cloud.
          Вчера был долгий и знаменательный разговор с Анной Рудольфовной. "Я должна сказать тебе грубые слова... которые я никому не говорила. Я не могу говорить об Аморе. Я не могу видеть эти испуганные, страдающие глаза. С детства испуганные при каждом окрике. Когда я пришла в больницу к Лидии Дмитриевне*, она хотела оставить Вячеслава Ивановича и уйти. Тут не Городецкий*, не отделение, а Аморя. Она ей страшно не понравилась при первой встрече. Она напомнила ей жену Вебера*. Вырождающийся тип, медленные слова. Но после это прошло и сменилось восхищением. У ней была боязнь, что она из тех, которые должны жить в атмосфере страсти, которые привлекают, но сами ничего не дают и не отпускают, Вс[нрзб.] когда Джунковский ушел и забыл, она позвала его*. Этого нельзя простить. Я видела ее мужа. Это чудовище. Но это она сделала его таким. Она заставила его изнасиловать себя. Надо: или... или... Нельзя жить на середине. Или... или... Обе дороги хороши.
          Ты приехал из Цюриха совсем иным, чем уехал от меня. Я тогда простилась с тобой. За эти годы ты ни разу не поднялся до прежней высоты. Ты останешься там... там...
          Ко мне ты можешь прийти только тогда, когда ты навсегда выберешь дорогу. Одну из дорог. Или одну, или другую".
          Она говорила властно и величественно, обращаясь ко мне на ты. Тогда и я почувствовал эту великую скорбь разлуки с самым дорогим, которая третий раз в жизни поднялась во мне. Я радовался тому, что Аморя любит Вячеслава, но не будет принадлежать ему. Я знаю теперь, что она должна быть его до конца. Или уйти. Но она не уйдет. Или... или... Я знаю, что должен сделать, и эта мысль жжет меня. Иной дороги нет. Я думал ночью о том, что я должен сам убедить, послать, заставить ее уступить тому, что я для себя не смел, не посмел желать; Вячеслав не должен приходить тем путем, средним, как я. То, что я не смел требовать для себя, я должен требовать для другого. Тоска этой жертвы - я знаю ее очень давно, с отрочества. Она приходила ко мне и повторялась, как предвестие, так же, как и тоска смертной казни. Одно наступило, другое тоже наступит. Это я знаю теперь,
          Утром я проснулся и огляделся. Все пусто и ясно - мыслей не было. Я внимательно посмотрел внутрь: мысль пришла: надо отдать все, надо, чтобы Аморя была до конца его.
          Я не вижу для себя сейчас иного пути. Все дали закрыты ближним - то, что сейчас. Если эту скорбь и эту жертву я преодолею, освобожусь ли я? Я не хочу думать о будущем пути. Я хочу расти, вырасти, не сознавая, не хочу думать о себе и своем пути.
          Сегодня я возвращаюсь в Петербург. И все-таки больше всего меня пугает мама*. Мне не хотелось бы, чтобы она была и видела. Не надо, чтобы кто-нибудь был и видел. Она не должна видеть.
          Вчера утром длинный разговор с Эртелем*.
          "Вы пропустили в своей лекции* то, что так же важно, как пол, - голод. Вселенский голод. Материя голодна. Материя жаждет. Иуда - это голод материи, а не пол".
          Он упрекал меня за то, что я читал лекцию в этом "блудилище".
          Потом был у Рябушинского*: "Знаете, эти портреты меня не удовлетворяют художественно. Они совсем не подходят к моей коллекции. В них нет красок. В них я совсем не вижу красок. Это только внешнее сходство". Чувствуя страшное оскорбление и гнев, я ответил, что я тут являюсь только посыльным и не считаю себя вправе высказывать свое мнение, хотя и имею вполне определенное мнение и о достоинстве картин, и об его поступке.
          Он был очень взволнован, красен и сконфужен. Мы долго сидели молча. Он смотрел то на меня, то на портреты и говорил:
          "Можно иногда видеть людей насквозь... так... кости, мозг... "
          - Что же вы видите в моих костях?
          "Знаете... человеку иногда свойственно колебаться... убеждения постепенно меняются... Я чувствую, что я колеблюсь... Простите: мне надо поговорить по телефону"...
          Он оставил комнату и исчез. Милиоти* и Тастевен*, которые накануне очень восхищались портретами, хранили молчание.
          "Отчего Николай Павлович сегодня так волнуется и конфузится?" - спросил я.
          "У него какие-то неприятности".
          Мы долго сидели и говорили. Тастевен просил позволения перевести "Пути Эроса" по-французски. "Почему Вы не предложите их для "Золотого Руна"?" - Мне как-то не хочется.
          Я снял портреты и спрятал их в папку.
          "Я беру портреты. Богаевского Вам оставляю*. Хотите "Пути Эроса"?"
          -Нет.
          - До свиданья.
          Вчера же, после Рябушинского, был у Ольги Михайловны*. Я боялся видеть ее скорбь. Но она так прекрасна, гармонична и закончена - ее печаль. Она возвышает, а не пригнетает.
          "Макс, я хотела убить себя сейчас же после его смерти. Но подумала, что мне надо здесь остаться, чтобы молиться за него, чтобы жить за него. Только я не знаю, как надо очиститься. Библию я пробовала читать, псалтырь - там все "Бог - мщенья, Бог - гневный". Я не верю такому, Макс. Теперь вот "Бранда"* читаю. Неужели же все это так? Неужели же то, что вот я повесила все портреты Мишины, это идолопоклонство?"
          Мне вспомнилось, как Маргарита Алексеевна была у нее и она показывала ей рубашечки Глеба ("я уже ему мужские рубашки шью"). "У нее глаза сожжены слезами. Солью съедены", - говорила Маргарита Алексеевна.
          Я просил Анну Рудольфовну побывать у нее, и она обещала.
          Сегодня утром я ездил на городскую станцию брать билеты. Сердце тоскует, точно что-то совершается в Петербурге. Я знаю, что надо делать, но мне страшно, страшно тяжело. Я представляю, как Аморя уйдет от меня и придет другой.


Волошин Максимилиан. Акварель.

Максимилиан Волошин. Акварель.

Автопортрет (Волошин М.А.)


2. 2 марта.

Дома, Теперь 9 часов утра. Все спят. Я хожу по пустынной серой квартире, и мне кажется, что башня совсем опустела. Амори нет - она спит в комнате Лидии. Мне обидно и больно, как ребенку, что меня не встретили, меня не ждали. Мне хотелось бы видеть только ее, говорить только с ней. Мне чуждо здесь одному, и мне хочется уйти, и в то же время все меня привязывает и душа моя не может жить в...

3. 3 марта.

Вчера я приехал. Тоска моя прошла тотчас же, как только я увидел Аморю. В мою комнату вошла Лидия и удивилась, что я приехал. Я пошел тогда в ее комнату, где спала Аморя. Она уже встала и была в красном хитоне, который был мне чужд. Я не мог при Лидии ничего сказать ей, но когда мы ушли в нашу комнату, я почувствовал, что вся тоска моя снесена волной счастья. Я говорил ей, как вчера я отрекался от нее и отдавал ее. Пришла Лидия. Она говорила о...

4. 6 марта. Вторник.

Эти три дня я провел в смутном тумане лихорадки, насморка и острой боли горла. Все притупилось, и боль притупилась. Единственное, что я помню ярко, это астральное видение Вячеслава. Это было в пятницу ночью. К нему пришла Анна Рудольфовна и по очереди приводила всех нас: Аморю, Лидию, меня. "Это дитя мое возлюбленное. Отдаю ее тебе", - сказала она про Аморю. Я, приведенный во сне, сказал...






Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Максимилиана Александровича Волошина. Сайт художника.