Максимилиан Волошин Максимилиан Александрович Кириенко-Волошин  

Аудиостихи




Главная > О творчестве > Проза > Портреты современников


 

Портреты современников




 

Михаил Кузмин

     Как песня матери1
     Над колыбелью ребенка,
     Как горное эхо,
     Утром на пастуший рожок отозвавшееся,
     Как далекий прибой
     Родного, давно не виденного моря,
     Звучит мне имя твое Трижды блаженное: Александрия!2
     («Александрийские песни»)
Когда видишь Кузмина в первый раз, то хочется спро­сить его: «Скажите откровенно, сколько вам лет?», но не решаешься, боясь получить в ответ: «Две тысячи».
Без сомнения, он молод, и, рассуждая здраво, ему не может быть больше 30 лет, но в его наружности есть нечто столь древнее, что является мысль, не есть ли он одна из египетских мумий, которой каким-то колдовством возвра­щена жизнь и память. Только он не из мумий Древнего Египта. Такие лица встречаются часто на эль-файумских портретах3, которые, будучи открыты очень недавно, воз­будили такой интерес европейских ученых, дав впервые представление о характере физиономий Александрийской эпохи. У Кузмина такие же огромные черные глаза, такая же гладкая черная борода, резко обрамляющая бледное восковое лицо, такие же тонкие усы, струящиеся по верх­ней губе, не закрывая ее.
Он мал ростом, узкоплеч и гибок телом, как женщина.
У него прекрасный греческий профиль, тонко моделиро­ванный и смело вылепленный череп, лоб на одной линии с носом и глубокая, смелая выемка, отделяющая нос от верхней губы и переходящая в тонкую дугу уст.
Такой профиль можно видеть на изображениях Перикла и на бюсте Диомеда4.
Но характер бесспорной античной подлинности лицу Кузмина дает особое нарушение пропорций, которое встречается только на греческих вазах: его глаз посажен очень глубоко и низко по отношению к переносице, как бы несколько сдвинут на щеку, если глядеть на него в про­филь.
Его рот почти всегда несколько обнажает нижний ряд его зубов, и это дает лицу его тот характер ветхости, кото­рый так поражает в нем.
Несомненно, что он умер в Александрии молодым и красивым юношей и был весьма искусно набальзамирован. Но пребывание во гробе сказалось на нем, как на воскрес­шем Лазаре в поэме Дьеркса.
«Лоб его светился бледностью трупа. Его глаза не вспыхивали огнем. Его глаза, видевшие сияние вечного света, казалось, не могли глядеть на этот мир. Он шел, шатаясь, как ребенок. Толпа расступалась перед ним, и никто не решался с ним заговорить. Сам ужаснувшись своей страшной тайны, он приходил и уходил, храня безмол­вие»5.
Древняя Александрия была одной из последних областей истории, которую открыло внутреннее око европейца, устремленное в свое прошлое. Флобер, Анатоль Франс, Пьер Луис один за другим произносили призывные заклинания над древними александрийскими гробницами, и в нашем сонном сознании возникали радостные и тра­гические тени богов и людей: Таис6, св. Антоний, Билитис7. Но заклинания их действовали не только в области искусства. Когда Анатоль Франс произнес свое заклина­ние над душой Таис, то гробница св. Таис действительно раскрылась, и труп ее вышел и был привезен в Париж, где он лежит теперь в круглом зале музея Гимэ, под стеклянным колпаком, с ужасом глядя своими широко раскрытыми золотыми глазами, сияя своими обнаженными зубами, скрестив стройные костяные ноги, тонко обтянутые жел­тым пергаментом кожи. А кругом нее лежат другие обитательницы Александрии, их одежды, их украшения и их изображения.
Почему же не могло случиться, чтобы призывная сила властных  заклинаний,   обращенных  к  Александрии,   не вызвала к жизни одного из тех, в чьем набальзамированном теле продолжала тлеть в течение тысячелетий неугасающая искра земной жизни?
Мне бы хотелось привести Кузмина в музей Гимэ, по­добно тому как следователи приводят подозреваемых пре­ступников в морг, и внимательно следить за каждым из­менением его лица и ждать, как задрожат его руки, как вспыхнет огонь в его огромных и мертвых агатовых глазах, когда он узнает в одной их тех, что лежат рядом с Таис, ту, которая танцевала для него «Осу» на зеленой лужайке, в обуглившихся от времени лохмотьях ту шелковую ткань, которой он одевал ее тонкое тело, узнает те золотые запястья и ожерелья из разноцветных камней, которые он покупал ей, «продав свою последнюю мельницу», и на куске истлевшего  папируса  прочтет стихи,  написанные своею собственной рукой:
Что ж делать, что перестану я видеть
     Твое лицо? Слышать твой голос?
     Что выпьется вино, улетучатся ароматы,
     И сами дорогие ткани истлеют через столетье?
     Разве меньше я стану любить эти милые хрупкие веши
     За их тленность?
Я знаю, что он быстро овладеет собой и, когда мы вый­дем из музея, он будет напевать про себя:
     Что мы знаем? Что нам знать? О чем жалеть?
     Кружитесь, кружитесь, держитесь крепче за руки.
     Звуки звонкого систра несутся, несутся,
     В рощах томно они отдаются.
     Мы знаем, что все — превратно,
     Что все уходит от нас безвозвратно.
     Мы знаем, все все — тленно,
     И лишь изменчивость неизменна.
     Мы знаем, что милое тело
     Дано для того, чтобы потом истлело.
     Вот что мы знаем, вот что мы любим,
     За то, что хрупко, трижды целуем!
Мне хотелось бы восстановить подробности биографии Кузмина — там, в Александрии, когда он жил своей на­стоящею жизнью в этой радостной Греции времен упадка, так напоминающей Италию восемнадцатого века.
Подобно лирику Мелеагру8 — розе древней Аттики, затерявшейся в хаосе александрийской антологии, Кузмин несет в своих песнях цветы истинной античной поэзии, хотя сквозь них и сквозит александрийское рококо.
В жилах его не было чистой эллинской крови. Вероят­но, он, как и Мелеагр, был сирийцем. По крайней мере в одном месте он вспоминает о «родной Азии и Никомедии»9.
Так же, как и Мелеагр, он имел право написать на своей гробнице:
«Я, Мелеагр, сын Эвкрата, я возрос вместе с музами и первое свое странствие совершил сопровождаемый меницейскими грациями. Что ж из того, что я сириец? Чу­жеземец! У нас одна родина — Земля. Единый Хаос поро­дил всех смертных. Подойди к гробнице моей без боязни. Эроса, муз и харит славил я стихами. Мужем я жил в бо­жественном Тире и в священной земле Радары, милый Кос приютил мою старость. Если ты сириец — «Салям», если та финикиец — «Хайдуи», если грек — «Хайрэ». И ты скажи мне то же».
Он жил значительно позже Мелеагра — уже в царст­вование императора Адриана10, как можно заключить из одного стихотворения, в котором речь идет несомненно об Антиное11, с которым он встретился три раза. В это время он был воином в войске императора. Он рассказывает, что шел за обедом для товарищей мимо дворцового крыла и через широкое окно увидал его:
     Он сидел печально один,
     Перебирая тонкими пальцами струны лиры.
     А белая собака лежала у ног не ворча,
     И только плеск водомета мешался с музыкой...
     Волшебством показалась мне его красота,
     И его молчанье в пустом покое — полднем.
     И крестясь, я побежал в страхе прочь от окна.
В другой раз он стоял ночью на карауле в Лохии в пере­ходе, ведущем к комнате царского астролога. Мимо него прошли три человека с факелами и он между ними.
     Он был бледен, но мне казалось,
     Что комната осветилась не факелом, а его ликом.
     Проходя, он взглянул на меня
     И сказал: «Я тебя видел где-то, приятель!»
     И удалился в помещение астролога...
     И когда, легши в казарме, я почувствовал,
     Что спящий рядом Марций
     Трогает мою руку обычным движением,
     Я притворился спящим.
Третий раз он его видел вечером, купаясь около поход­ных палаток цезаря.
     Мы купались, когда услышали крики.
     Прибежав, мы увидели, что уже поздно.
     Вытащенное из воды тело лежало на песке,
     И то же неземное лицо — лицо колдуна,
     Глядело не закрытыми глазами.
     Император издали спешил, пораженный горестной вестью,
     А я стоял, ничего не видя
     И не слыша, как слезы, забытые с детства,
     Текли по щекам.
     Всю ночь я шептал молитвы,
     Бредил родною Азией, Никомедией,
     И голоса ангелов пели:
     «Осанна! Новый бог дан людям!»
Упоминание о Никомедии и особенно это смешение христианских понятий с язычеством и с суеверием («лицо колдуна») несомненно убеждают нас в сирийском проис­хождении автора.
В других песнях мы не находим больше никаких упо­минаний о военной и лагерной жизни. Надо предположить, что поэт оставил военную службу, получив в наследство имение близ Александрии, стал вести очень широкую и роскошную жизнь и быстро растратил все, что у него было. По крайней мере в последующих песнях мы находим только воспоминания о «проданных мельницах». Когда имение было продано и последние деньги истрачены, у него явилась мысль о красивом самоубийстве в стиле Петрония12, в которую он вложил, однако, столько детской беззаботности и грации, что эти мечты послужили темой для одной из его лучших песен.
«Сладко умереть на поле битвы за родину, слыша кругом: «Прощай, герой!» — говорит он, вспоминая свою службу в войсках императора.
«Сладко умереть маститым старцем... слыша кругом «прощай, отец».
     Но еще слаще, еще мудрее,
     Истративши все именье,
     Продавши последнюю мельницу
     Для той, которую завтра забыл бы,
     Вернувшись после веселой прогулки
     В уже проданный дом, поужинать
     И, прочитав рассказ Апулея13 в сто первый раз,
     В теплой душистой ванне, не слыша никаких прощаний.
     Открыть себе жилы.
     И чтобы в длинное окно у потолка
     Пахло левкоями, светила заря
     И вдалеке были слышны флейты.
Но эллинская привязанность к милой жизни не позво­лила поэту последовать примеру пресыщенного римского вельможи.
Сперва он жил у своих друзей, которые приютили его, заботясь о нем, и охраняли от мрачных и трагических мыслей.
К нему снова вернулась любовь к жизни:
     Как люблю я, вечные боги,
     Светлую печаль, любовь до завтра,
     Смерть без сожаления о жизни...
     Как люблю я солнце, тростники
     И блеск зеленоватого моря
     Сквозь тонкие ветки акаций!
     Как люблю я книги (моих друзей),
     Тишину одинокого жилища
     И вид из окна на дальние дынные огороды.
Он некоторое время еще с грустью проходил «по широкой дороге между деревьев — мимо мельниц, бывших когда-то моими, но промененных на запястья тебе».
Из последующей его жизни мы знаем только то, что он был библиотечным писцом, как это видно из его велико­лепного гимна Солнцу.
«Солнце, Солнце,— говорит он: — Я — бледный писец, библиотечный затворник, но я люблю тебя, Солнце, не меньше, чем загорелый моряк, пахнущий рыбой и соленой водой, и не меньше, чем его привычное сердце ликует при твоем царственном восходе из океана, мое трепещет, когда твой пыльный, но пламенный луч скользнет сквозь узкое окно у потолка на исписанный лист и на мою тонкую желтоватую руку, выводящую киноварью первую букву гимна тебе, о, Ра-Гелиос, Солнце!»
Как видно из этого гимна, поэт в конце своей жизни становится вполне язычником, и христианские влияния и верования его юности стираются и исчезают совершенно. Быть может, на него повлияли в этом отношении смерть Антиноя и его обожествление, которые так потрясли его сердце, и у нас является невольная мысль о том, не при­нимал ли он участия в организации тех благотворительных обществ во имя Антиноя, которые получили большое раз­витие в его эпоху и спустя два столетия уже готовыми учреждениями перешли в руки христиан.
Этим кончаются все наши сведения о внешних обстоя­тельствах жизни автора «Александрийских песен» в том далеком эллинском восемнадцатом веке, откуда он принес свои сияющие воспоминания. <...>



Отрывок из статьи Волошина «Лики творчества. II. «Александрий­ские песни» Кузмина. «Весы», июль 1906 г.»
Волошин познакомился с Михаилом Александровичем Кузминым (1872—1936) в сентябре 1906 г. на «Башне» Вяч. Иванова и посто­янно общался с ним во время своей жизни в Петербурге. По-видимо­му, Кузмин предоставил Волошину для работы над статьей полную рукопись «Александрийских песен». 7 декабря 1906 г. Волошин писал жене: «Я целый день работал и закончил статью о Кузмине. Сейчас пойду ее прочесть ему» (ИРЛИ, ф. 562, оп. 3, ед. хр. 112).

1 «Как песня матери...» — первая строфа первой песни, опублико­ванной в «Весах».

2 Александрия — город в западной части дельты Нила, основанный Александром Македонским в 332—331 до н. э. При Птолемеях (305— 30 до н. э.)—столица Египта и центр эллинистической культуры.

3 Фаюмские портреты (древнеегипетские заупокойные портреты, образцы живописи I—III вв.) были впервые найдены в оазисе Фаюм в 1887 г.

4 Диомед (греч. миф.)— герой «Илиады», один из женихов Елены Прекрасной, участвовавший в осаде Трои.

5 Прозаический перевод из поэмы Леона Дьеркса (1838—1912) «Лазарь».

6 Таис, св. Таисия (ум. около 340), бывшая блудница, обращен­ная монахом Пафнутием, стала героиней одноименного романа Анатоля Франса (1889). «Искушение святого Антония» — драматическая поэма Гюстава Флобера, представляющая аллегорическую интерпретацию жития фиваидского отшельника IV в.

7 «Песни Билитис» Пьера Луиса  (1894)—сборник стилизованных песен, выданных автором за перевод произведений вымышленной древнегреческой куртизанки-поэтессы.

8 Мелеагр (конец II — начала I в. до н. э.) — крупнейший представитель поздней эллинистической эпиграммы.

9 Никомедия (Никомидия, ныне Измит) — порт в восточной части Мраморного моря, названный в честь вифинского царя Никомеда I (281 — 246 до н. э.).

10 Адриан Публий Элий (76—138)—римский император из дина­стии Антонинов.

11 Антиной  (? — 130) — греческий юноша, любимец Адриана.

12 Петроний Арбитр Гай  (умер 66)—римский писатель. Покончил с собой, опутанный долгами.

13 Апулей (II в.)—древнеримский писатель.


Е.С. Кругликова

Автопортрет Максимилиана Волошина

Автопортрет Максимилиана Волошина


Сергей Городецкий

«Ярь» — это прекрасное старое слово войдет снова в русский язык вместе с этой книгой. Редко можно встретить более полное и более согласное слияние имени с содержанием...






Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Максимилиана Александровича Волошина. Сайт художника.