Максимилиан Волошин Максимилиан Александрович Кириенко-Волошин  

Аудиостихи





 

История Черубины (Рассказ М. Волошина в записи Т. Шанько).




 

1-2-3-4-5-6

          В огромной мастерской на полу были разостланы декорации к “Орфею”. Все были уже в сборе. Гумилев стоял с Блоком на другом конце залы. Шаляпин внизу запел “Заклинание цветов”. Я решил дать ему кончить. Когда он кончил, я подошел к Гумилеву, который разговаривал с Толстым, и дал ему пощечину. В первый момент я сам ужасно опешил, а когда опомнился, услышал голос И. Ф. Анненского: “Достоевский прав, звук пощечины — действительно мокрый”1. Гумилев отшатнулся от меня и сказал: “Ты мне за это ответишь”. (Мы с ним не были на “ты”.) Мне хотелось сказать: “Николай Степанович, это не брудершафт”. Но тут же сообразил, что это не вязалось с правилами дуэльного искусства, и у меня внезапно вырвался вопрос: “Вы поняли?” (То есть: поняли ли — за что?) Он ответил: “Понял”2 <...>
          На другой день рано утром мы стрелялись за Новой Деревней возле Черной речки3, если не той самой парой пистолетов, которой стрелялся Пушкин, то, во всяком случае, современной ему. Была мокрая, грязная весна *(Здесь, очевидно, оговорка рассказчика. Следует читать: осень), и моему секунданту Шервашидзе *(Как свидетельствуют воспоминания секундантов (см. в комментариях), шаги отмеривал А. Н. Толстой), который отмеривал нам 15 шагов по кочкам, пришлось очень плохо. Гумилев промахнулся, у меня пистолет дал осечку. Он предложил мне стрелять еще раз. Я выстрелил, боясь, по неумению своему стрелять, попасть в него. Не попал, и на этом наша дуэль окончилась. Секунданты предложили нам подать друг другу руки, но мы отказались.
          После этого я встретился с Гумилевым только один раз, случайно, в Крыму, за несколько месяцев до его смерти4.
          Нас представили друг другу, не зная, что мы знакомы. Мы подали друг другу руки, но разговаривали недолго: Гумилев торопился уходить.


          1 Имеется в виду эпизод из “Бесов”: оскорбление, нанесенное Шатовым Ставрогину (см.: Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. в 30-ти т. Т. X. Л., 1974. С. 166).
          2 Вопрос Волошина Гумилеву и ответ того зафиксированы в заметке “Эпидемия дуэлей”, напечатанной 24 ноября 1909 г. в московской газете “Русское слово”: “Гумилев резко и несправедливо отозвался об одной девушке, знакомой Волошина. Волошин подошел к нему, дал ему пощечину и спросил: “Вы поняли?” — “Да”, — ответил тот”.
          3 Согласно газетным отчетам, дуэль состоялась 22 ноября 1909 года. Секундантами были: со стороны Волошина — Алексей Николаевич Толстой и художник Александр Константинович Шервашидзе (Чачба) (1867—1968). Со стороны Гумилева: Михаил Алексеевич Кузмин и секретарь “Аполлона” Евгений Александрович Зноско-Боровский (1884—1954). Известны воспоминания первых трех из них. Приводим их.
          А. Н. Толстой: “Весь следующий день между секундантами шли отчаянные переговоры. Грант *(Так подчас называли Гумилева люди, знавшие его. Прозвище Гумилева “Грант” восходит к псевдониму, которым он пользовался в начале своего творческого пути: Анатолий Грант. См. в этой связи и название приведенного ниже стихотворения, написанного Е. И. Дмитриевой после гибели Гумилева, — “Памяти Анатолия Гранта”) предъявил требования — стреляться в пяти шагах до смерти одного из противников. Он не шутил. Для него, конечно, изо всей этой путаницы, мистификации и лжи — не было иного выхода, кроме смерти.
          С большим трудом, под утро, в ресторане Альберта, секундантам Волошина — князю Шервашидзе и мне — удалось уговорить секундантов Гранта — Зноско-Боровского и Кузмина — стреляться на пятнадцати шагах. Но надо было уломать Гранта. На это был потрачен еще один день. Наконец, на рассвете третьего дня, наш автомобиль выехал за город, по направлению к Новой деревне.
          Дул мокрый морской ветер, и вдоль дороги свистели и мотались голые вербы. За городом мы нагнали автомобиль противников, застрявших в снегу. Мы позвали дворников с лопатами, и все, общими усилиями, вытащили машину из сугроба. Грант, спокойный и серьезный, заложив руки в карманы, следил за нашей работой, стоял в стороне.
          Выехав за город, мы оставили на дороге автомобили и пошли на голое поле, где были свалки, занесенные снегом. Противники стояли поодаль, меня выбрали распорядителем дуэли. Когда я стал отсчитывать шаги, Грант, внимательно следивший за мной, просил мне передать, что я шагаю слишком широко. Я снова отмерил 15 шагов, просил противников встать на места и начал заряжать пистолеты. Пыжей не оказалось. Я разорвал платок и забил его вместо пыжей. Гранту я понес пистолет первому. Он стоял на кочке, длинным и черным силуэтом, различимый в мгле рассвета. На нем был цилиндр и сюртук, шубу он сбросил на снег. Подбегая к нему, я провалился в яму с талой водой. Он спокойно выжидал, когда я выберусь, — взял пистолет, и тогда только я заметил, что он, не отрываясь, с ледяной ненавистью глядел на Волошина, стоявшего, расставив ноги, без шапки.
          Передав второй пистолет Волошину, я, по правилам, в последний раз предложил мириться. Но Грант перебил меня, сказав глухо и зло: “Я приехал драться, а не мириться”. Тогда я просил приготовиться и начал громко считать: “Раз, два... (Кузмин, не в силах долее стоять, сел на снег и заслонился хирургическим ящиком, чтобы не видеть ужасов.) ...Три!” — крикнул я. У Гранта блеснул красноватый свет, и раздался выстрел. Прошло несколько секунд. Второго выстрела не последовало. Тогда Грант крикнул с бешенством: “Я требую, чтобы этот господин стрелял!” Волошин проговорил в волнении: “У меня была осечка”. — “Пускай он стреляет во второй раз, — крикнул опять Грант, — я требую этого!” Волошин поднял пистолет, и я слышал, как щелкнул курок, но выстрела не было. Я подбежал к нему, выдернул у него из дрожащей руки пистолет и, целя в снег, выстрелил. Гашеткой мне ободрало палец. Грант продолжал неподвижно стоять: “Я требую третьего выстрела”, — упрямо проговорил он. Мы начали совещаться и отказали. Грант поднял шубу, перекинул ее через руку и пошел к автомобилям” (Газета “Фигаро”. Тифлис, 1922. 6 февраля).
          А. К. Шервашидзе (его недатированное письмо, по-видимому, к художнику Борису Васильевичу Анрепу (1883—1969), — по копии, снятой Р. А. Шервашидзе-Зайцевой, дочерью художника, в декабре 1982 г.): “...Все, что произошло в ателье Головина в тот вечер, — Вы знаете, так как были там с Вашей супругой. Я поднялся туда в момент удара. Волошин, очень красный, подбежал ко мне — я едва успел поздороваться с Вашей супругой — и сказал: “Прошу тебя быть моим секундантом”. Тут же мы условились о встрече с Зноско-Боровским, Кузминым и Ал. Толстым.
          Зноско-Боровский и Кузмин — секунданты Гумилева. Я и Алеша тоже — Волошина. На другой день утром я был у Макса, взял указания. Днем того же дня в ресторане “Albert” собрались секунданты. Пишу Вам очень откровенно: я был очень напуган, и в моем воображении один из двух обязательно должен был быть убит.
          Тут же у меня явилась детская мысль: заменить пули бутафорскими. Я имел наивность предложить это моим приятелям! Они, разумеется, возмущенно отказались.
          Я поехал к барону Мейендорф и взял у него пистолеты.
          Результатом наших заседаний было: дуэль на пистолетах, на 25 шагах, стреляют по команде сразу. Командующий был Алексей Толстой.
          Рано утром выехали мы с Максом на такси — Толстой и я. Ехать нужно было в Новую деревню. По дороге нагнали такси противников, они вдруг застряли в грязи, пришлось нам двум (не Максу) и шоферу помогать вытянуть машину и продолжать путь. Приехали на какую-то поляну в роще: полянка покрыта кочками, место болотистое.
          А. Толстой начал отмеривать наибольшими шагами 25 шагов, прыгая с кочки на кочку.
          Расставили противников. Алеша сдал каждому в руки оружие. Кузмин спрятался (стоя) за дерево. Я тоже перепугался и отошел подальше в сторону. Команда — раз, два, три. Выстрел — один. Волошин: “У меня осечка”. Гумилев стоит недвижим, бледный, но явно спокойный. Толстой подбежал к Максу взять у него пистолет, я думаю, что он считал, что дуэль окончена. Но не помню, как — Гумилев или его секунданты — предложили продолжать.
          Макс взвел курок и вдруг сказал, глядя на Гумилева: “Вы отказываетесь от Ваших слов?”
          Гумилев: “Нет”.
          Макс поднял руку с пистолетом и стал целиться, мне показалось — довольно долго. Мы услышали падение курка, выстрела не последовало. Я вскрикнул: “Алеша, хватай скорей пистолеты”. Толстой бросился к Максу и выхватил из его руки пистолет, тотчас же взвел курок и дал выстрел в землю.
          “Кончено, кончено”, — я и еще кто-то вскрикнули и направились к нашим машинам. Мы с Толстым довезли Макса до его дома и вернулись каждый к себе. На следующее утром ко мне явился квартальный и спросил имена участников. Я сообщил все имена. Затем был суд — пустяшная процедура, и мы заплатили по 10 рублей штрафа. Был ли с нами доктор? Не помню. Думаю, что никому из нас не были известны правила дуэли. Конечно, вопросы Волошина, вне всякого сомнения, были недопустимы...”
          М. А. Кузьмин (из дневника): “21 (суббота). Зноско заехал рано. Макс все вилял, вел себя очень подозрительно и противно. Заехали завтракать к Альберту, потом в “Аполлон”, заказывали таксо-мотор. <...> Отправились за Старую деревню с приключениями. <...> В “Аполлоне” был уже граф. <...> С Шервашидзе вчетвером обедали и вырабатывали условия. Долго спорили. Я с князем отправился к Борису Суворину *(Суворин Борис Алексеевич — петербургский журналист, сын издателя и литератора А. С. Суворина) добывать пистолеты, было занятно. Под дверями лежала девятка пик. Но пистолетов не достали, и князь поехал дальше к Мейендорфу и т. п. добывать. У нас сидел уже окруженный трагической нежностью “Башни” Коля *(Н. С. Гумилев). Он спокоен и трогателен. Пришел Сережа *(Ауслендер Сергей Абрамович (1886—1943) — писатель-прозаик, племянник М. А. Кузьмина) и ненужный Гюнтер, объявивший, что он всецело на Колиной стороне. Но мы их скоро спровадили. Насилу через Сережу добыли доктора. Решили не ложиться. Я переоделся, надел высокие сапоги, старое платье. Коля спал немного. Встал спокойно, молился. Ели. Наконец, приехал Женя *(Е. А. Зноско-Боровский); не знаю, достали ли пистолеты.
22 (воскресенье). Было тесно, болтали весело и просто. Наконец чуть не наскочили на первый автомобиль, застрявший в снегу. Не дойдя до выбранного места, расположились на болоте, проваливаясь в воду выше колен. Граф распоряжался на славу, противники стали живописно с длинными пистолетами в вытянутых руках. Когда грянул выстрел, они стояли целы: у Макса — осечка. Еще выстрел, еще осечка. Дуэль прекратили. Покатили назад. Бежа с револьверным ящиком, я упал и отшиб себе грудь. Застряли в сугробе. Кажется, записали наш номер. Назад ехали веселее, потом Коля загрустил о безрезультатности дуэли. Дома не спали, волнуясь. Беседовали” (ЦГАЛИ, ф. 232, оп. 1, ед. хр. 53, с. 269—272).
          4 Встреча Волошина и Гумилева состоялась летом 1921 года в Феодосии. Волошин вспоминал (30 марта 1932 года): “Не помню уже почему — мне понадобилось зайти в контору Центросоюза. И Коля Нич *(Нич Николай Матвеевич (1884—1942) — феодосийский служащий, соученик Волошина по гимназии), который там служил, спросил меня: “А вы знаете поэта такого-то?” И подсунул мне карточку: “Николай Степанович Гумилев”.
          “Постой, да вот он сам, кажется”. И в том конце комнаты я увидел Гумилева, очень изменившегося и возмужавшего. “Да, с Николаем Степановичем мы давно знакомы”, — сказал я.
          Мы не виделись с Гумилевым с момента нашей дуэли, когда я, после его двойного выстрела, когда секунданты объявили дуэль оконченной, тем не менее отказался подать ему руку. Я давно думал о том, что мне нужно будет сказать ему, если мы с ним встретимся. Поэтому я сказал: “Николай Степанович, со времени нашей дуэли про [изо] шло слишком много разных событий такой важности, что теперь мы можем, не вспоминая о прошлом, подать друг другу руки”. Он нечленораздельно пробормотал мне что-то в ответ, и мы пожали друг другу руки. Я почувствовал совершенно неуместную потребность договорить то, что не было сказано в момент оскорбления:
          — Если я счел тогда нужным прибегнуть к такой крайней мере, как оскорбление личности, то не потому, что сомневался в правде Ваших слов, но потому, что Вы об этом сочли возможным говорить вообще.
          — Но я не говорил. Вы поверили словам той сумасшедшей женщины... Впрочем... если вы не удовлетворены, то я могу отвечать за свои слова, как тогда...
          Это были последние слова, сказанные между нами. В это время кто-то ворвался в комнату и крикнул ему: “Адмирал Вас ждет, миноносец сейчас отваливает”. Это был посланный Наркомси (быв[шего] адмирала) Немитца *(Немитц Александр Васильевич (1879—1967) — контр-адмирал; в 1917 году (с июля по декабрь) — командующий Черноморским Флотом; с февраля 1920-го по декабрь 1921 года — командующий морскими силами РСФСР), с которым Гумилев в это лето делал прогулку вдоль берегов Крыма...” (ИРЛИ).

1-2-3-4-5-6

Следующая глава.


Портрет работы К. Петрова-Водкина. Коктебель, 1927

Портрет работы А. Головина. Санкт-Петербург, 1909. Литография Н. Кадушина

Линогравюра работы Е. Кругликовой. 1921




Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Максимилиана Александровича Волошина. Сайт художника.