Максимилиан Волошин Максимилиан Александрович Кириенко-Волошин  

Аудиостихи





 

М. Цветаева. Живое о живом.




 

1-2-3-4-5-6-7-8-9-10-11-12-13-14-15-16

          Француз культурой, русский душой и словом, германец — духом и кровью.
          Так, думаю, никто не будет обижен.
          В другой свой дом, Россию, Макс явно вернулся. Этот французский, нерусский поэт начала — стал и останется русским поэтом. Этим мы обязаны русской революции.
          Думали, нищие мы, нету у нас ничего...1
          Действие нашей встречи длилось: 1911 год — 1917 год — шесть лет.
          1917 год. Только что отгремевший московский Октябрь. Коктебель. Взлохмаченные седины моря. Макс, Пра, я и двое, вчерашнего выпуска, офицеров, только что живыми выпущенных большевиками из Московского Александровского училища, где отбивались до последнего часа. Один из них тот Сережа, который с таким рвением в ту новогоднюю ночь заливал пожар дырявым ведром.
          Вот живые записи тех дней:
          Москва, 4 ноября 1917 г.
          Вечером того же дня уезжаем: С., его друг Гольцев и я в Крым. Гольцев успевает получить в Кремле свое офицерское жалование (200 р.). Не забыть этого жеста большевиков.
          Приезд в бешеную снеговую бурю в Коктебель. Седое море. Огромная, почти физическая жгучая радость Макса В. при виде живого Сережи. Огромные белые хлеба.
          Видение Макса на приступочке башни, с Тьером на коленях2, жарящего лук. И, пока лук жарится, чтение вслух, С. и мне, завтрашних и послезавтрашних судеб России.
          — А теперь, Сережа, будет то-то...
          И вкрадчиво, почти радуясь, как добрый колдун детям, картину за картиной — всю русскую революцию на пять лет вперед: террор, гражданская война, расстрелы, заставы, Вандея, озверение, потеря лика, раскрепощенные духи стихий, кровь, кровь, кровь...
          25 ноября 1917 года я выехала в Москву за детьми, с которыми должна была тотчас же вернуться в Коктебель, где решила — жить или умереть, там видно будет, но с Максом и Пра, вблизи от Сережи, который на днях должен был из Коктебеля выехать на Дон.
          Адам. Рыдван. Те самые кони. Обнимаемся с Пра.
          — Только вы торопитесь, Марина, тотчас же поезжайте, бросайте все, что там вещи, только тетради и детей, будем с вами зимовать...
          — Марина! — Максина нога на подножке рыдвана. — Только очень торопись, помни, что теперь будет две страны: Север и Юг.
          Это были его последние слова. Ни Макса, ни Пра я уже больше не видала.
          В ноябре 1920 года, тотчас же после разгрома Крыма, я получила письмо от Макса, первое за три года, и первое, что прочла, — была смерть Пра3. Восстанавливаю по памяти.
          “Такого-то числа умерла от эмфиземы легких мама. Она за последний год очень постарела, но бодрилась и даже иногда по-прежнему напевала свой венгерский марш. Главной ее радостью все эти последние годы был Сережа, в котором она нашла (подчеркнуто) настоящего сына-воина. Очень обрадовало ее и Алино письмо, ходила и всем хвастала — ты ведь знаешь, как она любила хвастать: “Ну и крестница! Всем крестницам крестница! Ты, Макс, — поэт, а такого письма не напишешь!”
          Описание феодосийского и коктебельского голода, трупов, поедаемых не собаками, а людьми, и дальше, о Пра: “Последние месяцы своей жизни она ела орлов, которых старуха Антонида — ты наверное ее помнишь — ловила для нее на Карадаге, накрыв юбкой. Последнее, что она ела, была орлятина”. И, дальше: “О Сереже не тревожься. Я знаю, что он жив и будет жив, как знал это с первой минуты все эти годы”.
          11 августа 1932 года я в лавчонке всякого барахла, возле Кламарского леса, вижу пять томов Жозефа Бальзамо. Восемь франков, все пять в переплете. Но у меня только два франка, на которые покупаю Жанну д'Арк, англичанина Андрью Ланга, — кстати (и естественно), лучшую книгу о Жанне д'Арк. И под бой полдня в мэрии иду домой, раздираясь между чувством предательства — не вызволила Бальзамо, то есть Макса, то есть собственной молодости — и радости: вызволила из хлама Жанну д'Арк.
          Вечером того же дня, в гостях у А. И. Андреевой *(Андреева Анна Ильинична (урожд. Денисевич, в первом браке Карницкая, 1883—1948) — вторая жена писателя Леонида Андреева), я о большевиках и писателях:
          — Волошин, например, ведь с их точки зрения — явный контрреволюционер, а ведь ему пенсию, 240 рублей в месяц4, и, убеждена, без всякой его просьбы.
          А. И.:
          — Но разве Волошин не умер?
          Я, в каком-то ужасе:
          — Как умер! Жив и здоров, слава Богу! У него был припадок астмы, но потом он совсем поправился, я отлично знаю.
          16 августа читаю в “Правде”5:
          11 августа, в 12 часов пополудни, скончался в Коктебеле поэт Максимилиан Волошин, — то есть как раз в тот час, когда я в Кламарской лавчонке торговала Бальзамо.
          А вот строки из письма моей сестры Аси: “Макса похоронили на горе Янычары, высоко — как раз над ней встает солнце. Это продолжение горы Хамелеон, которая падает в море, левый край бухты. Так он хотел, и это исполнили. Он получал пенсию и был окружен заботой. Так профилем в море по один бок и могилой по другой — Макс обнял свой Коктебель”.
          А вот строки из письма, полученного о. Сергием Булгаковым *(Булгаков Сергей Николаевич (1871 — 1944) — экономист и философ, впоследствии православный священник): “Месяца за полтора был сильный припадок астмы, такой тяжелый, что после него ждали второго и на благополучный исход не надеялись. Страдал сильно, но поражал кротостью. Завещал похоронить его на самом высоком месте. Самое высокое место там — так называемая Святая гора (моя скобка: там похоронен татарский святой), — на которую подъем очень труден и в одном месте исключительно труден”.
          А вот еще строки из письма Екатерины Алексеевны Бальмонт (Москва):
          “...Зимой ему было очень плохо, он страшно задыхался. К весне стало еще хуже. Припадки астмы учащались. Летом решили его везти в Ессентуки. Но у него сделался грипп, осложненный эмфиземой легких, от чего он и умер в больших страданиях. Он был очень кроток и терпелив, знал, что умирает. Очень мужественно ждал конца. Вокруг него было много друзей, все по очереди дежурили при нем, и все удивлялись ему. Лицо его через день стало замечательно красиво и торжественно. Я себе это очень хорошо представляю. Похоронили его по его желанию в скале, которая очертанием так напоминала голову Макса в профиль. Вид оттуда изумительной красоты на море.
          Pro дом и библиотека им уже давно были отданы Союзу писателей. Оставшиеся бумаги и рукописи разбирают его друзья”...
          Ася пишет Янычары, по другим источникам — на Святой горе, по третьим в скале “собственного профиля”6... Вот уже начало мифа, и, в конце концов, Макс окажется похороненным на всех горах своего родного Коктебеля. Как бы он этому радовался!
          Макса Волошина в Революцию дам двумя словами: он спасал красных от белых и белых от красных, вернее, красного от белых и белого от красных, то есть человека от своры, одного от всех, побежденного от победителей. Знаю еще, что его стихи “Матрос”7 ходили в правительственных листовках на обоих фронтах, из чего вывод, что матрос его был не красный матрос и не белый матрос, а морской матрос, черноморский матрос.
          И как матрос его — настоящий матрос, так поэт он — настоящий поэт, и человек — настоящий человек, по всем счетам, то есть по единственному счету внутренней необходимости — плативший. За любовь к одиночеству — плативший восемью месяцами в год одиночества абсолютного, а с 17-го года и всеми двенадцатью, за любовь к совместности — неослабностью внутреннего общения, за любовь к стихам — слушанием их, часами и томами, за любовь к душам — не двухчасовыми, а двадцати- и тридцати летними беседами, кончившимися только со смертью собеседника, а может быть, не кончившимися вовсе? За любовь к друзьям — делом, то есть всем собой, за любовь к врагам — тем же.
          Этого человека чудесно хватило на все, все самое обратное, все взаимно-исключающееся, как: отшельничество — общение, радость жизни — подвижничество. Скажу образно: он был тот самый святой, к которому на скалу, которая была им же, прибегал полечить лапу больной кентавр, который был им же, под солнцем, которое было им же.
          На одно только его не хватило, вернее, одно только его не захватило: партийность *(См. об этом в автобиографии Волошина “по семилетьям” и в предисловии Л. Озерова), вещь заведомо не человеческая, не животная и не божественная, уничтожающая в человеке и человека, и животное, и божество.
          Не политические убеждения, а мироубежденность, не мировоззрение, а миротворчество. Мифотворчество и, в последние годы своей жизни и лиры, миротворчество — творение мира заново.
          Бытовой факт его пенсии в 240 рублей, пенсии врагов, как бы казалось, врагу — вовсе небытовой и вовсе не факт, а духовный акт победы над самой идеей вражды, самой идеей зла.
          Так, окольными путями мистики, мудрости, дара, и прямым воздействием примера, Макс, которого как-то страшно называть христианином, настолько он был всё, еще всё, заставил тех, которые его мнили своим врагом, не только простить врагу, но и почтить врага.
          Поэтому все, без различия партий, которых он не различал, преклонимся перед тем очагом Добра, который есть его далекая горная могила, а затем, сведя затылок с лопатками, нахмурившись и все же улыбнувшись, взглянем на его любимое полдневное солнце — и вспомним его.



          1 Цитируется первая строка стихотворения А. Ахматовой без названия (1915).
          2 Цветаева имеет в виду “Историю французской революции” А. Тьера (1797—1877). Однако осенью 1917 года Волошин штудировал “Происхождение современной Франции” Ипполита Тэна (1828—1893). 15 ноября 1917 года он писал Ю. Л. Оболенской по поводу этой работы: “Если у Вас есть, раскройте последние главы “Якобинского захвата”, где речь идет об августе 1792 года... Аналогии потрясающие... Психология действующих лиц, характер событий — все совершенно тождественно...” (ДМВ).
          3 Е. О. Волошина умерла 8 января 1923 года.
          4 Персональная пожизненная пенсия (в 225 рублей) была назначена Волошину в ноябре 1931 года (газета “За коммунистическое просвещение”, М., 1931, № 271, 2 ноября).
          5 Сообщения о смерти Волошина появились в “Известиях” (1932, 14 августа), в вечернем выпуске ленинградской “Красной газеты” (1932, 16 августа), в “Литературной газете” (1932, 17 августа).
          6 Максимилиан Волошин, по его завещанию, похоронен на горе Кучук-Енишары.
          7 Стихотворение “Матрос” (“Широколиц, скуласт, угрюм...”) написано 14 июня 1919 года. Было опубликовано с сокращениями в журнале “На посту”, 1924, № 1 (5).

1-2-3-4-5-6-7-8-9-10-11-12-13-14-15-16

Следующая глава.


Бюст работы Эдварда Виттига. Париж, 1908-09

Автопортрет Максимилиана Волошина

Настороженная земля (Волошин М.А.)




Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Максимилиана Александровича Волошина. Сайт художника.