Максимилиан Волошин Максимилиан Александрович Кириенко-Волошин  

Аудиостихи





 

Л. Фейнберг. Из книги “Три лета в гостях у Максимилиана Волошина”.




 

1-2-3-4-5-6-7

1913 Год.
Снова в коктебеле. Лето. Стихи...

          Итак, в начале июня в третий раз я приехал в Коктебель. Я увидел, что дом Макса сильно изменился. За этот сезон Пра и Волошин сумели к дому с юго-востока пристроить обширный добавок — апсиду, сложенную из красивого, не до конца обтесанного камня (известняка?).
          Там новая, большая — в два этажа ростом, мастерская Макса. Пятигранная апсида с четырьмя очень высокими окнами, такими высокими — в два этажа, — что кажутся узкими. <...>
          Я оценил все совершенство плана и конструкции этой замечательной мастерской. И все же мне было жаль двух обжитых мною в прошлом больших комнат Макса. Подросток быстрее и более прочно привыкает. И с трудом расстается с привычными комнатами и предметами. Впрочем, предметы остались те же. Только иначе смотрелись в перспективе нового внутреннего пространства. Голова Таиах стояла в самой глубине мастерской, как бы в более узком ее ответвлении. Над ней — потолком, навесом — проходила галерея. И в этом своего рода узком и коротком полукоридоре или полугроте стояло два дивана друг против друга. И над ними, помнится, по обе стороны две цепи японских деревянных гравюр: Хиросигэ, Хокусаи, Утамаро; еще выше — знакомые мне оттиски и репродукции... грустный, томящийся демон Одилона Редона... и другие... <...>
          Как-то под вечер случилось, что мы гуляли втроем: Макс, Вера Эфрон и я. Помнится, мы прошли на перевал между Святой и Сюрю-Кая. Макс рассказывал легенды, связанные с этой горой. Мы уже возвращались. Оставалось еще минут двадцать ходьбы. Каменоломня (тогда еще возвышалось ее характерное изваяние) осталась позади. Два-три увала между нами и заливом. Красивое место. Огромные волны земли...
          Макс предложил отдохнуть — присесть на гребне одного холма перед спуском. Мы сели на сухую траву. Макс сказал:
          — Мне говорили, Леня, что вы помните весь мой венок сонетов. Может ли это быть?
          — Да, Макс! Думаю, что помню.
          — Тогда скажите нам.
          — С радостью! Но условимся: если вам не понравится, как я читаю... или вы устанете слушать... тогда скажите: я докончу как-нибудь в другой раз.
          Я начал читать. Старался читать спокойно, без малейшего оттенка пафоса. Только смысловая выразительность.
          Пятнадцать сонетов заняли меньше получаса! Меня никто не прерывал. Макс слушал с простым, спокойным вниманием. Помню, ключевой сонет я прочел два раза: в начале и в конце цикла.
          Сильно свечерело. Макс, после молчания, заметил:
          — Но, Леня! Как вы могли все это запомнить?
          Кажется, я сказал:
          — “Corona astralis”. Это запомнилось само собой. Конечно, надо было внимательно прочесть несколько раз...

* * *

          Вероятно, в это же время я был восхищенным свидетелем: Волошин прочел нам, конечно, по рукописи свой второй венок сонетов “Lunaria”1. Нам: слушателей было немного, человек пять-шесть. Среди нас — Пра, Марина Цветаева, Эфроны-сестры. Кажется, Сережи Эфрона не было: он был прикован к постели туберкулезной температурой. Кто еще? Не могу вспомнить с уверенностью. <...>
          Итак, серый день. Белая комната. Несколько человек, сидящих довольно тесно. В центре нашего круга, точнее — сегмента — спиною к окну — Макс: спокойно-темное лицо, плавно-волнистое море волос, спокойный голос, прекрасно выговаривающий — строка за строкой — прекрасные стихи нового “венка сонетов”. <...>
          Мне никогда не приходилось слышать лучшего чтения стихов. Я слышал прекрасных чтецов, например, Яхонтова. Но значимость его декламаций коренилась именно в достоинствах чтения. Поэтому лучше всего было слушать у Яхонтова знакомые стихи, которые знаешь по памяти. Тогда — с особой силой — можно было оценить изящное совершенство его трактовки.
          Здесь совсем другое. Низкий баритон (отнюдь не бас) голоса Макса не акцентировал трактовки: выделял, обрисовывал образ, смысл каждой строки, и каждые четырнадцать строк слагались в четкий, компактный, особый конгломерат. Сумма контрастов здесь еще большая, чем в первом венке. В самом отношении к героине, к Луне, скрыта несовместимость: любование противопоставлено антипатии, признание красоты — ужасу, гибель — надежде.
          Поэт не выдвигал себя на первый план. Он оставался в тени. Особенно от меня — темным силуэтом на фоне светло-серого окна. И только голос, плавный, внешне спокойный, но внутренне певучий, отчетливо доносил образы, содержание каждой строки. При этом — поражающее, ничем не затемненное, не поколебленное чувство стиха, совершенство просодии, совершенство самой поэзии...
          Вероятно, это чтение и было самым значительным поэтическим впечатлением, извне дошедшим до моего слуха — за всю мою жизнь. Вероятно, у большинства слушателей, в разной форме и степени, было такое же чувство. Макс кончил. Молчание. И естественное, и неловкое. Необходимо было его прервать. Но никто не решался. Наконец, первое слово взяла Пра (она тоже слышала венок в первый раз).
          — Ну что же, прекрасный венок сонетов, Макс. Очень не похожий на первый. Но ничем не хуже. Быть может, еще лучше.
          Учтите твердый, спокойно-резюмирующий голос Пра.
          — Однако одна строчка меня покоробила. С одной строчкой я не согласна!
          — Да, мама? Но с какой же?
          Как всегда, голос Макса, когда он не был согласен с Пра, принимал искусственно-жалобный оттенок. Сейчас он готовился к самозащите, к спору.
          (Второй сонет. Завершающие триоли:

От ласк твоих стихает гнев морей,
Богиня мглы и вечного молчанья,
А в недрах недр рождаешь ты качанья,
Вздуваешь воды, чрева матерей
И пояса развязываешь платий,
Кристалл любви! Алтарь ночных заклятий!

          Несколько необычный родительный падеж множественного числа в предпоследней строке нам непривычен. Правда, заклятия — заклятий, объятья — объятий, проклятья — проклятий. Обычно: платье — платьев. Но по-старорусски: платия — платий, как братия — братии.
          В чтении Макса эта строка тогда прозвучала так:
          И раковины делаешь пузатей.)
          — Как хочешь, Макс! “Пузатей” — недопустимо. Вносит комический элемент в очень строгие строки. Эту строчку ты должен изменить.
          — Очень трудно! Может быть — “рогатей”?
          — Нет, Макс! Звучит еще смешней. Видишь ли, сын. “Пузатей” — в этом что-то мягкое. Не подходит к раковине.
          Кажется, Марина Цветаева была согласна с Пра.
          Я мог бы сказать, что эпитет “пузатый” мы часто применяем к весьма твердым предметам. Мы говорим: “пузатый комод”, “пузатый самовар”. Но я промолчал.
          Макс не согласился:
          — Но, мама... ведь это вправду так и есть. Раковины увеличиваются в связи с фазами луны.
          — Однако, Макс. Ты пишешь не научный трактат и не учебник. Стихи... у них другие законы. К ним другие требования. “Пузатей”... это недопустимо в твоем венке!
          “И я молчал, но с нею был согласен.... <...>


          1Венок сонетов “Lunaria” был написан Волошиным с 15 июня по 1 июля 1913 года.

1-2-3-4-5-6-7


Максимилиан Волошин. Пейзаж.

Павел Павлович фон Теш (1842-1908), врач, близкий друг матери Волошина, приобретший для нее землю в Коктебеле весной 1893 г

Восход Луны встречали чаек клики.




Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Максимилиана Александровича Волошина. Сайт художника.