Максимилиан Волошин Максимилиан Александрович Кириенко-Волошин  

Аудиостихи





 

Л. Фейнберг. Из книги “Три лета в гостях у Максимилиана Волошина”.




 

1-2-3-4-5-6-7

* * *

          Мне пришлось стать случайным свидетелем острой дискуссии между Алексеем Николаевичем Толстым и Волошиным. Приношу извинение читателю за то, что отнес этот небольшой рассказ к тринадцатому году, хотя, как я это выяснил потом с полной точностью, такой спор мог произойти только в двенадцатом.
          Вопрос шел о небольшой детали, об одном эпитете в последней строке стихотворения “Делос”. Последняя строфа этого стихотворения, посвященного не Толстому, а Сергею Маковскому, главному редактору “Аполлона”, звучит так:

Делос! Ты престолом Феба
Наг стоишь среди морей,
Воздымая к солнцу — в небо
Дымы черных алтарей

          Так вот, Алексей Николаевич категорически возражал против “черных алтарей”. По его мнению, алтарь вообще не может быть черным. Такой цвет не присущ никакому алтарю — тем более алтарям, посвященным Фебу, богу солнца!
          Макс спокойно защищал этот эпитет:
          — Что же делать, если алтари на Делосе и впрямь черные, если они продымлены и обуглены?
          Но Толстой настаивал:
          — И вообще “черный” — это не цвет предмета, озаренного солнцем. Это цвет отверстия, дыры, воды на дне колодца. Этот эпитет — цвет внезапного провала в бездонное — в конце стихотворения.
          Волошин тихим, плавным голосом возражал, защищая свою строчку:
          — Возможно, что ты и прав. Но так и нужно в конце этих строф. Конечная строка должна уравновесить две первые:

Оком мертвенным Горгоны
Обожженная земля...

          Есть внутри строк нарастание: “Делос знойный и сухой... Только лавр по склонам Цинта”, и далее:

Но среди безводных кручей
Сердцу бога сладко мил
Терпкий дух земли горючей,
Запах жертв и дым кадил.

          Но всего этого мало: первые две строки требуют простого и четкого конца. “Дымы черных алтарей”. Это — конец. Завершение.
          Но Толстой не хотел сдаваться. Настаивал. Но чем он сильнее возвышал голос, тем спокойней, отчужденней, замедленнее становились паузы Макса.
          В конце концов каждый из спорящих остался при своем мнении.
          Я всем сердцем был на стороне Макса. Но, конечно, не произнес ни слова.
          Теперь, выводя из глубины памяти подробности этого спора, я отчетливо помню, что эта дискуссия проходила в одной из двух комнат на втором этаже. Значит, еще не была встроена мастерская. Итак, дата “двенадцатый год” верна.

* * *

          <...> Приближался день моего отъезда из Коктебеля. Мне казалось несомненным, что лето будущего, четырнадцатого, года я проведу опять — в четвертый раз! — в доме Волошина. Об этом я заранее договорился с Еленой Оттобальдовной. Мне и в голову не могло прийти, что пролетят тридцать семь лет — прежде чем я смогу снова перешагнуть порог дома Макса.
          Конечно, я дорожил каждым коктебельским днем. И все же срок отъезда неумолимо приближался. Наконец, настал день, когда я должен был в последний раз пожать руку Макса. Но я не знал, что это — в последний раз...
          Все знают, что Макс был убежденным “хиромантом”. И большинство друзей Макса настойчиво просили его посмотреть линии их ладоней, “погадать”. Но Макс очень редко соглашался. И я тоже как-то обратился к нему с той же просьбой. Но Макс молчаливо уклонился. И я больше не надоедал ему.
          Однако несколько раз я был свидетелем, как Макс, согласившись на просьбу, у кого-нибудь “смотрел ладонь”. И у меня создалось впечатление, что это для него не так просто, что такое “гадание” для Макса связано со своего рода “медитативным напряжением”.
          В своих стихах Макс не раз говорит о чтении линий руки. “Раскрыв ладонь, плечо склонила...” И еще детальней:

Мой пыльный пурпур был в лоскутьях,
Мой дух горел: я ждал вестей,
Я жил на людных перепутьях
В толпе базарных площадей.
Я подходил к тому, кто плакал,
Кто ждал, как я... поэт, оракул —
Я толковал чужие сны...
И в бледных бороздах ладоней
Читал о тайнах глубины
И муках длительных агоний...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

          Я уже должен был идти. Меня ждали: я ехал не один. Я зашел в мастерскую, чтобы сказать Максу “до свидания” — и в неудачный момент. Макс рисовал портрет. Кого? Не помню. Модель была женская. Быть может, Субботина *(Капитолина Субботина — актриса Свободного театра в Москве)?..
          Макс не любил, когда его отрывают от портретирования. И я зашел на полминуты. Протянул руку: “До свидания, Макс. До будущего лета!”
          Но Макс взял мою руку — и повернул ладонью вверх. Потом взял левую...
          Он сказал:
          — Мне сейчас некогда. Потом как-нибудь я посмотрю внимательней. <...>
          Последний раз, когда я говорил с Максом.

1-2-3-4-5-6-7

Следующая глава.


Рисунок М.А. Волошина

М.А. Волошин. 1900 г.

Акварель Максимилиана Волошина.




Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Максимилиана Александровича Волошина. Сайт художника.