Максимилиан Волошин Максимилиан Александрович Кириенко-Волошин  

Аудиостихи





 

B. Вяземская. Наше знакомство с Максом.




 

1-2

          После этого мы провели два дня с ним так же дружно, как и до разлуки. Мама просила его прочитать нам стихи. Но он сказал, что сейчас ничего интересного не помнит и выразил желание почитать вслух. Он стал читать детство Молотова Помяловского1. Он читал так прекрасно, так выразительно, так симпатично и выглядел при этом так умно, что моя мать, которая обладала исключительным артистическим чутьем и вкусом и была очень требовательна к чтению, до конца жизни не могла забыть чтения Макса-отрока. Конечно, он много рассказывал, но что — я уже не помню. Перемена в его внешности была главным образом в том, что он оставил свою детскую прическу и его умный лоб был открыт, и это давало отпечаток мысли его лицу, давало какую-то глубину его взгляду. В остальном он был такой же славненький, как и раньше, только в серой форме. <...>
          ...В то время, когда я его знала (до школы), Макс всегда был одет стильно: летом в матросском костюме с подходящей фуражкой и пальто, а зимою в русском. Я его помню в рубахе цвета бордо, которая к нему очень пристала. Волосы были зачесаны на лоб, как на фотографиях того времени. Цвет лица у него был восхитительный: белый и румяный, и масса веснушек, которые нисколько его не портили. Глаза его иногда были задумчивы и глубоки, чаще веселы и “смешливы”, а подчас они были очень хитренькие.
          Он никогда не был беспокойным и назойливым ребенком, хотя очень любил болтать, но делал это только тогда, когда его на это вызывали. При его внешности желающие с ним беседовать легко находились. Вот что рассказывают о начале одного такого знакомства в поезде. Одна пассажирка спросила его: “Ну, а как тебя зовут?” — “Максимилиан Александрович Кириенко-Волошин, — отвечает веско пятилетний Макс. — Но, если это вам кажется слишком длинно, можете звать меня просто Макс”, — снисходительно добавляет он. Собеседница в восторге от такого ответа, и разговор продолжается до приезда на место назначения.
          Говорить он мог до бесконечности, есть — тоже мог без конца, и в этом была драма его жизни2, ибо жестокосердная мамаша строго дозировала его пищу. Я его очень жалела и пробовала за него ходатайствовать, но Елена Оттобальдовна очень серьезно мне сказала, что не может позволять Максу есть, сколько он хочет, без серьезного вреда для его здоровья, — и, таким образом, положила конец всяким моим просьбам. Ужасно потешно (но и немного жалко) было слушать разговоры матери с сыном по этому поводу: “Мам, а мам (выговаривалось как-то “мум”), мам-мама, мам-мама, я хочу...” — “Ну хоти, хоти”, — отвечала совершенно серьезно, без тени улыбки, эта оригинальная женщина. За вечерним чаем ему выдавалось 3 ломтя хлеба и 3 куска колбасы. Сначала он съедал ломоть хлеба без колбасы, затем — с одним куском колбасы, и, наконец, наступал торжественный момент. Макс старался обратить на себя общее внимание и ел один ломоть хлеба с двумя кусками колбасы. Все это выходило у него до того потешно, что я через бесчисленное количество лет пишу об этом с невольной улыбкой.
          Кто-то внушил ему, что самые лучшие огурцы — самые спелые, то есть самые большие и желтые, и он ко всеобщему развлечению просил огурец “побольше, да пожелтее, поспелее”.
          При игре в мнения его изречения всегда были очень оригинальны, как французы говорят, saugrenu *(Нелепый (франц.)). Но при всей странности, они часто были не лишены известной меткости, а иногда даже глубины. Например, лично обо мне он сказал “Картонка с мозгом”. Я действительно была в то время в периоде философствования по всякому поводу. Про меня как-то сказали: “Если Лине поручить описать, например, самовар, она тщательно опишет его внутреннее устройство и ни словом не обмолвится о его внешнем виде”. Из чего видно, что, при некоторой нелепости формы, высказывание Макса доказывало его наблюдательность.
          Максина молитва тоже была очень оригинальна. Как и большинство детей его времени, он утром и вечером читал “Господи, помилуй папу и маму” и кончал: “и меня, младенца Макса, и Несси *(Несси — кормилица Макса, чешка). Услыхав это, Валериан стал рассказывать, как Макс будет молиться в будущем. Сначала: “и меня, гимназиста Макса, и Несси”, потом: “и меня, студента Макса, и Несси”, и, наконец, когда он станет важным лицом: “и меня, статского советника Макса, и Несси”. Как я уже говорила, такие шутки его нисколько не задевали. Он сам входил в них. Сколько веселья вносил он в жизнь даже и тогда.
          Как-то, гуляя по депо Брестской дороги, мой дядя рассказывал Елене Оттобальдовне о каком-то протоколе, составленном по поводу вентиляционной трубы, мимо которой они проходили и которая лежала, зияя огромной страшной пастью. Макс стал спрашивать, что такое протокол. Увлеченный разговором, дядя махнул в сторону трубы и сказал что-то нечленораздельное, из чего Макс понял, что эта труба и есть протокол. Валериан не преминул укрепить его в этой мысли и прибавить, что туда сажают детей за дурное поведение. Долгое время после этого Макс пуще всего боялся попасть в протокол.
          Будучи совсем маленьким, он рассказал, что сочинил стихи: “В смехе под землею жил богач с одной ногою”. Как-то его спросили о его дне рождения, он долго не мог припомнить и наконец воскликнул: “Знаю, знаю: шестнадцатого мая”. Тут уж получилась целая поэма, которой он очень гордился. <...>
          Когда мы в следующий раз встретились с Максом, он был уже студентом, а я недавно замужем. Мы жили в Севастополе, и моя семья вся гостила у меня. Елена Оттобальдовна с ним приехала повидаться с мамой.3 Очень странно было увидеть своего друга с бородою... Хотя он был очень юн, но казался солиднее благодаря этому. Мы все вместе на двух извозчиках совершили поездку в Ялту. Какой он был интересный тогда, сколько декламировал стихов, своих и чужих!.. Как приятно было слышать их в чудной обстановке крымской природы! Приведу одно юношеское его стихотворение, которое [хорошо представляет] Макса в то время;

Думы непонятные
В глубине таятся,
Силы необъятные
К выходу стремятся.
Путь далек, душа легка,
Жизнь, как море, широка.
Дышится и верится,
И легко поется,
Силами помериться
Сердце во мне рвется.
Путь далек, душа легка,
Жизнь, как море, широка.


          1 Речь идет о повести Н. Г. Помяловского “Молотов”.
          2 Волошин с детства страдал неправильным обменом веществ.
          3 У Вяземских под Севастополем было имение Еленкой (от имени “Елена” и татарского “кой” — деревня). Е. О. и М. А. Волошины навестили их там в июле 1896 г.

1-2

Следующая глава.


Рисунок М.А. Волошина

С меганома (Волошин М.А.)

Е.О. Волошина и М.В. Сабашникова. Коктебель. 1906 г.




Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Максимилиана Александровича Волошина. Сайт художника.