Максимилиан Волошин Максимилиан Александрович Кириенко-Волошин  

Аудиостихи





 

М. Волошин. Репинская история.




 

1-2

          Когда несчастный Абрам Балашов исполосовал картину Репина “Иоанн Грозный и его сын”, я написал статью “О смысле катастрофы, постигшей картину Репина”1.
          На другой день после катастрофы произошел факт изумительный: Репин обвинил представителей нового искусства в том, что они подкупили Балашова. Обвинение это было повторено Репиным многократно, следовательно, было не случайно сорвавшимся словом, а сознательным убеждением.
          Оно требовало ответа от лица представителей нового искусства.
          Так как для подобных ответов страницы газет и журналов закрыты, то мне пришлось сделать его в форме публичной лекции.
          В своем обвинении Репин указывал прозрачно на художников группы “Бубновый валет” и назвал по имени г. Бурлюка * (Бурлюк Давид Давидович — художник и поэт-футурист). Я счел моральной обязанностью отвечать Репину под знаком “Бубнового валета”2, ни членом, ни сторонником которого не состою, хотя многократно, в качестве художественного критика, являлся его толкователем.
          Я прекрасно знал, что мое выступление совместно с “Бубновыми валетами” повлечет для меня многие неприятности, злостные искажения моих слов и нарочито неверные толкования моих поступков. Но обвинение Репина я, как участник прошлогодних диспутов об искусстве, принимал и на себя, и отвечать на него счел долгом вместе с ними.
          В лекции своей я не касался репинского искусства и его исторической роли вообще. Эта тема слишком большая и общая. Для нее нужна книга, а не лекция. Я говорил только о его картине “Иоанн Грозный и его сын”. Я выяснял, почему в ней самой таятся саморазрушительные силы и почему не Балашов виноват перед Репиным, а Репин перед Балашовым.
          Читатель найдет в тексте лекции мое толкование реализма и натурализма и, главным образом, выяснение роли Ужасного в искусстве.
          Узнав перед началом лекции, что Репин находится в аудитории, я счел своим долгом подойти, представиться ему, поблагодарить за то, что он сделал мне честь прийти выслушать мой ответ и мои обвинения против его картины лично, и предупредить, что они будут жестоки, но корректны.
          Последнее было исполнено, как всякий может убедиться из текста моей статьи.
          Отвечая мне, Репин имел бестактность заключить свою речь словами: “Балашов — дурак, и такого дурака, конечно, легко подкупить”.
          Как можно было ожидать, и мои слова, и все, происходившее на диспуте, было извращено газетами. <...> В главе “Психология лжи” я даю точный протокол диспута и восстанавливаю процесс преображения действительности.
          Относительно же членов общества “Бубновый валет” я должен сказать, что их участие в данном случае ограничивалось только административным устройством: никто из них в самом диспуте участия, как оратор, не принимал, так как даже г. Бурлюк, который вел себя на этот раз очень сдержанно, членом “Бубнового валета” не состоит.
          Те же ругательные слова, что звучали в зале, относились только ко мне и исходили из уст самого Репина и его учеников.
          Надеюсь, что сторонники Репина, на лекции не присутствовавшие, но покрывающие десятками подписей протесты против моего “поступка”, не ограничатся одними лирическими восклицаниями, личными, на мой счет, инсинуациями и сочувственными адресами оскорбленному художнику.
          Вот точный текст моей лекции. Они его обязаны прочесть. Я жду на мои обвинения, обращенные против картины Репина, ответа по существу. Того ответа, которого я еще не получил ни от самого художника, ни от его защитников. <...>

Психология лжи.

          В Берлинском университете, в Институте экспериментальной психологии, был сделан следующий опыт над студентами: во время лекции в аудиторию ворвался арлекин, а вслед за ним негр с револьвером в руке. Они добежали до середины амфитеатра. Здесь негр настиг арлекина, но тот свалил его с ног, после краткой борьбы вырвал у него револьвер, вскочил и убежал в противоположную дверь, а негр вслед за ним. Вся сцена длилась не больше двадцати секунд. Она была заранее подготовлена и разучена двумя актерами; все их движения срепетированы и записаны; костюмы и грим нарочно выбраны самые характерные и бросающиеся в глаза и предварительно сфотографированы. Револьвер не был заряжен.
          Спустя две недели всем студентам, присутствовавшим при этом опыте, было предложено описать, что произошло. Получилась коллекция самых противоречивых показаний. Никто не мог определить точно, в каком костюме был негр, в каком арлекин, и большинство утверждало, что арлекин гнался за негром, а негр стрелял в арлекина. Многие слышали выстрел своими ушами. При этом надо принять в соображение, что свидетели хотя и не были подготовлены к данному эксперименту, однако находились в курсе подобных психологических опытов.
          То, что произошло на моей лекции 12 февраля в Политехническом музее между мной и Репиным, и то, какие формы это приобрело сперва в газетных отчетах, потом в газетных статьях и, наконец, в коллективных и индивидуальных протестах в виде писем в редакцию и адресов, весьма напоминает опыт, произведенный в Берлинском университете.
          Случай этот настолько характерен для психологии возникновения и развития лжи, что мне кажется интересным изложить фактически все то, что было, и во что все превратилось.
          Лекция моя “О художественной ценности пострадавшей картины Репина” составляла тему для диспута “Бубнового валета”. “Бубновый валет” взял на себя все хозяйственные хлопоты по устройству лекции, но этим его роль и ограничилась. Никто из членов общества “Бубновый валет” в диспуте участия не принимал.
          Председательствовал присяжный поверенный Александр Богданович Якулов. Официальными оппонентами моими были литераторы: Георгий Иванович Чулков, Алексей Константинович Топорков *(Топорков А. К. (1882—?) — философ, критик и журналист) и художник Давид Давидович Бурлюк, который членом общества “Бубновый валет” не состоит.
          Перед началом лекции представитель полиции объявил председателю, что участие в прениях разрешается только лицам, заранее помеченным в программе. Таким образом, никакое выступление членов общества “Бубновый валет” на данном диспуте не было возможно.
          После лекции, по ходатайству председателя, представитель полиции дал, в виде исключения, право голоса самому Репину и его ученику г. Щербиновскому *(Щербиновский Дмитрий Анфимович (1887—1926) — художник).
          Таким образом, на диспуте говорили: И. Е. Репин, г. Щербиновский, Георгий Чулков, А. К. Топорков, Д. Д. Бурлюк и я. Ни одного “бубнового валета”.
          Перед лекцией я имел следующий разговор с И. Е. Репиным. Узнав, что он в аудитории, я направился на верх амфитеатра, где мне его указали. Никогда не видав его в лицо, я спросил: “Не вы ли Илья Ефимович Репин?”
          Получив утвердительный ответ, я представился и сказал: “Очень извиняюсь, что вам, вопреки моему распоряжению, не было послано почетного приглашения” (это было фактически так).
          На что Репин ответил мне: “Если бы я его получил, я бы не пошел. Мне не хочется, чтобы о моем присутствии здесь было известно”. Затем я поблагодарил его за то, что он пришел лично выслушать мою лекцию, прибавив: “Мне гораздо приятнее высказать мои обвинения против вашей картины вам в глаза, чем вы стали бы потом узнавать их из газетных передач. Предупреждаю вас, что нападения мои будут корректны, но жестоки”. На это Репин ответил мне: “Я нападений не боюсь. Я привык”. Затем мы пожали друг другу руки и я спустился вниз, чтобы начать лекцию.
          Лекция моя была выслушана спокойно, без перерывов Только в одном месте, когда я говорил о том, что произведениям натуралистического искусства, изображающим ужасное, — место в Паноптикуме, кто-то из кружка Репина крикнул: “Как глупо!” Когда на экране появился портрет Репина — ему была устроена публикой овация Когда я закончил свою речь, раздались аплодисменты, перемешанные со свистками. Было ясно, что одна часть публики сочувствует Репину, другая — идеям, высказанным мною.
          С этого момента я перестаю быть активным действующим лицом диспута и становлюсь только слушателем и зрителем происходящего. Следовательно, из области объективной правды перехожу в область субъективных свидетельских показаний.
          Когда во время антракта выяснилось, что вся публика уже осведомлена, что И. Е. Репин находится в зале и что пристав разрешает слово самому Репину и его ученикам, то член “Бубнового валета” художник Мильман *(Мильман Адольф Израйлевич (1886—1930)) подошел к Репину и предложил ему отвечать мне. Когда Репин поднялся на верху амфитеатра, чтобы говорить, вся публика повскакивала со своих мест, а председатель А. Б. Якулов предложил ему спуститься вниз на кафедру, чтобы лучше быть услышанным. Замешательство и крики “сойдите на кафедру”, “пусть говорит с места” длились несколько минут. Речь И. Е. Репина сохранилась в моей памяти в таких отрывках.
          “Я не жалею, что приехал сюда... Я не потерял времени... Автор — человек образованный, интересный лектор... У него <...> много знаний... Но... тенденциозность, которой нельзя вынести... Удивляюсь, как образованный человек может повторять всякий слышанный вздор. Что мысль картины у меня зародилась на представлении “Риголетто” — чушь! И что картина моя — оперная — тоже чушь... Я объяснял, как я ее писал... А обмороки и истерики перед моей картиной — тенденциозный вздор. Никогда не видал... Моя картина написана двадцать восемь лет назад, и за этот долгий срок я не перестаю получать тысячи восторженных писем о ней, и охи, и ахи, и так далее... Мне часто приходилось бывать за границей, и все художники, с которыми я знакомился, выражали мне свой восторг... Значит, теперь и Шекспира надо запретить?.. Про меня опять скажут, что я самохвальством занимаюсь...”
          Говоря это, Репин как бы все больше и больше терял самообладание. Сколько помню, затем он говорил об идее своей картины, о том, что главное в ней не внешний ужас, а любовь отца к сыну и ужас Иоанна, что вместе с сыном он убил свой род и, может быть, погубил царство. “И здесь говорят, что эту картину надо продать за границу... Этого кощунства они не сделают... Русские люди хотят довершить дело Балашова... Балашов дурак... такого дурака легко подкупить...”
          На этом кончилась речь Репина. С появлением на кафедре его ученика г. Щербиновского бурная атмосфера начала еще более сгущаться.
          Он говорил о том, что не может молчать, когда его гениальный учитель плачет, когда он ранен. “Мне пятьдесят пять лет, а я младший из учеников Репина, я мальчишка и щенок...” Затем он сравнивал Репина с Веласкесом. Говорил, что рисунок есть понятие, никакими словами неопределимое, что “искусство — это такая фруктина...” и т. д. Восстанавливать содержание его речи я не берусь.


          Текст — по кн.: Волошин М. О Репине. М., 1913.

          1 А. Балашов изрезал картину Репина 16 января 1913 г. Статья Волошина “О смысле катастрофы, постигшей картину Репина” напечатана в газете “Утро России” 19 января 1913 г.
          2 Благожелательные отзывы о художниках “Бубнового валета” содержались в статьях Волошина “Московская хроника” (журнал “Русская художественная летопись”. Спб., 1911. № 1) и “Художественные итоги зимы 1910—1911 гг. (Москва)” (Русская мысль. 1911. № 5). Затем, 12 и 24 февраля 1913 года, Волошин выступал на диспутах “Бубнового валета” в Москве. Поэт-футурист Бенедикт Лифшиц впоследствии объяснял, что Волошин был приглашен “Бубновым валетом” “в качестве референта”, как художественный критик, “отличавшийся известной широтой взглядов” и чуждый “групповой политике Грабарей и Бенуа” (Лифшиц Б. Полутораглазый стрелец. Л., 1933. С. 84)

1-2

Предыдущая глава.


Акварель Волошина.

Елена Оттобальдовна Кириенко-Волошина, мать поэта (1850-1923)

Вид Коктебеля.




Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Максимилиана Александровича Волошина. Сайт художника.