Максимилиан Волошин Максимилиан Александрович Кириенко-Волошин  

Аудиостихи




иван-чай отзывы


 

Ю. Оболенская. Из дневника 1913 года.




 

1-2-3

          В мае 1913 г. я с моими близкими <...>, как обычно, поехала в Крым. Нам хотелось попробовать новые места, но в Коктебель мы не собирались. Нас загнал туда проливной дождь и невообразимо глупые заметки местных газеток о коктебельских обычаях, вызывавшие в читателе впечатление, совершенно обратное намерению их авторов.
          Нас встретила Елена Оттобальдовна Волошина, в сафьяновых сапогах, в шароварах, с серой гривой, орлиным профилем и пронзительным взглядом. “Комнаты плохие, — отрывисто заявила она, — удобств никаких. Кровати никуда не годятся. Ничего хорошего. А впрочем, сами смотрите. Хотите оставайтесь, хотите — нет”. Мы остались.
          Тогда по лестнице быстро затопали, и сбежал вниз М. А. *(М. А. Волошин), издали спрашивая тонким голосом, по-детски: “Мама, мама, можно мне яйцо?” Яйцо это он держал в руке. На нем был коричневый шушун, волосы перевязаны шнурочком.
          Мы познакомились в первые же дни. Началось с того, что, найдя на балконе моего Claudel'я *(Клодель (франц.)), он с негодованием унес его к себе, привыкнув, что бесцеремонные “обормоты” постоянно растаскивали его ценную библиотеку. Когда я пришла выручать пропавшую книгу, он был очень смущен: он считал, что в России Claudel есть только у него.
          Начало было неплохое, но большого сближения не произошло.
          В это время съезжались старые друзья-“обормоты”: Эфроны, Фельдштейны *(Художница Ева Адольфовна Фельдштейн и Михаил Соломонович Фельдштейн — юрист, сын писательницы Р. М. Хин (Гольдовской)), Цветаевы, Майя Кювилье *(Кювилье Мария Павловна (1895—1985, в 1-м браке — Кудашева, затем — жена Ромена Роллана) — поэтесса, переводчица) Они приняли нас холодно. Сблизил нас Константин Васильевич Кандауров *(К. В. Кандауров (1865—1930) — художник), приехавший в Коктебель 6 июня. О нем заранее известил нас М. А. со свойственной ему пышностью: “Приехал Кандауров — московский Дягилев!” Мы с приехавшей ко мне подругой Магдой Нахман *(Нахман Магда Максимилиановна — художница) сидели на балконе, когда этот “второй Дягилев” проходил мимо нас с Богаевским в мастерскую М. А., остановился, засмеялся и познакомился сам. Мы стали друзьями в тот же день, и он быстро выпытал у меня все мои стихотворные опыты и пасквили на коктебельские темы и так же быстро сообщил о них М. А., привлек его ко мне и, к моему ужасу, заставил меня все это читать ему. Потом устроила мне экзамен Елена Оттобальдовна. Потом вся молодежь. И в результате я оказалась зачисленной в почетный “Орден обормотов”.
          Теперь мы допускались на все чтения стихов на капитанском мостике и в мастерской, ходили вместе на этюды и прочее. Но народу было так много, что особенно длительных бесед не было. К тому же Елена Оттобальдовна ревниво следила, чтобы М. А. не отвлекали в часы работы.
          Связные записи мои о М. А. начинаются со 2 сентября, с отъезда последних обормотов. До этого они отрывочны и переплетаются с записями о других встречах.
          <...> В дневнике есть упоминание о М. А. 10 июня, когда мы всей компанией ходили впервые на Карадаг. Оно незначительно. Более интересная запись есть через несколько дней: “Вчера ходили вечером рисовать с Богаевским, Волошиным и Константином Васильевичем на Сюрю-Кая. По дороге М. А. утверждал, что музеи не нужны и картины должны умирать1. Что они у нас не украшают комнату, как у японцев. На него напали, и он сбился с позиции. Майя держалась за его руку. Константин Васильевич ее поддразнивал, она сердилась и становилась похожей на осу. После работы все ждали М. А., но они с Майей вновь отстали, и мы вернулись втроем”.
          Запись от 22 июня. <...> По дороге М. А. сказал: “Юлия Леонидовна, мне Константин Васильевич говорил, что Вы интересуетесь моими ненапечатанными стихами, — я Вам прочту, если хотите”.
          У него забавная теория, что система в работе необходима лентяям, и необходимо, чтобы им мешали. Я предложила, что в таком случае, когда уедут обормоты, мешать для его пользы буду я. Он ответил, что тогда-то и можно будет поговорить: теперь суета и масса народу.
          Федор Константинович *(Ф. К. Радецкий — чиновник по особым поручениям Министерства финансов) снимал М. А. и Константина Федоровича *(К. Ф. Богаевский) в мастерской до обеда. Меня ставили, чтобы испробовать освещение. Во время съемки вошла Майя с подсолнечником в руке2 и наводила критику на выражение лица М. А. После обеда пошли на этюды. <...> Идти было жарко и душно, висели тучи. Майя бунтовала с шапкой M. A., a он шагал, простоволосый, в сандалиях, с неизменным за плечами картоном, и кудри летели по ветру. По дороге он выбранил Петрова-Водкина — не потому ли он и мне не доверяет как художнику? <...>
          15 июля. Вечером М. А. и Майя читали свои стихи на балконе. М. А. просил огурец для натюрморта, а я потребовала “Lunaria”, a потом прочесть другие, еще не напечатанные. Майя пришла позже, грызла кукурузу и читала свои вещи. Она талантлива.
          Сегодня, 16-го, я возвратила “Lunaria” и смотрела этюды М. А. Заговорили о живописи, но на разных языках (о краске, цвете — тоже, о контрасте в пейзаже). Потом о его венке, о других стихах, вчера прочитанных, и о поэтах. <...>
          11 августа. В окне увидела М. А., и заговорились. Он замазал белилами надписи на целомудренных губернаторских столбах3, находя, что они напоминают станционные, — и проектировал на пустых местах, “чтоб место не пропадало”, изобразить палец: вид на Карадаг, — и другой: вид на Янышары *(Янышары — бухта к востоку от Коктебеля). Мы долго веселились. М. А. спрашивал о впечатлении от первого посещения мастерской Богаевского, пошутил насчет его аккуратности, щурился от солнца и, наконец, ушел купаться.
          Я начала работать, но скоро он вернулся и вновь позвал меня посоветоваться, какой краской окрасить бюст Пушкина. А затем, начав его окраску, позвал посмотреть, хорошо ли выходит. Кончив окраску, вновь позвал меня; от разговора об окраске перешли к рассматриванию посудин на его полках, от них — к благовониям, в них лежавшим, — амбре и банхого. Он покурил мне тибетскую палочку — я ее почти всю сожгла. Рассмотрела все его духи, его новые книги. Говоря о Лхасе, он показал набросок с воспитателя Далай-ламы, ему знакомого *(Имеется в виду Агван Доржиев (см. о нем во второй автобиографии М. Волошина 1925 г.)), и тут же — массу талантливых парижских набросков, офортов, портретов (брюсовский похож на Врубеля), тысячу Бальмонтов. Увидав странный корень на его полке, я спросила: “Что это?” — “Отец Черубины де Габриак, черт Габриах”, — отвечал М. А. и рассказал подробности этой фантастической истории. Я просидела у него до темноты.
          15 августа. Уехали обормоты... Вечер 14-го я провела на вышке у М. А., попала туда так: после разговора с Сережей *(С. Я. Эфрон) шла домой, случайно взглянула вверх и увидела М. А. и Владимира Александровича Рогозинского4. “Вы почувствовали, что мы на вас смотрим!” — закричали они. Владимир Александрович бросил в меня камешком, а я пошла его бить. Сидели наверху втроем. Они говорили о Козах *(Козы — татарская деревня, расположенная на пути от Коктебеля в сторону Судака (ныне Солнечная долина), куда едут завтра, о Бахчисарае, о надписях на “Бубнах”5. 15-го докончили вечер на вышке: Марина *(М. И. Цветаева) и М. А. читали стихи. <...>
          2 сентября. <...> Вечером М. А. пил у нас чай и рассказывал о могиле Эдгара По6, об “Аксёле” и Достоевском, о <...> французских книгах, о своих переводах. Я сказала, что была разочарована стихами Regnier *(Ренье (франц.)) Он запротестовал, принес ряд его книг и весь вечер читал вслух чудесные отрывки. Проза оказалась лучше стихов. Дал мне три книги: “La double maitresse”, “La canne de jaspe” и “L'enfant prodigue” Gide *(Романы Анри Ренье “Дважды любимая”, “Яшмовая трость”, Андре Жида “Блудный сын” (франц.)) Днем рассказывал о лечении пассами.
          3 сентября. Пришел М. А. и позвал к себе. Читал корректуру своих статей о театре7, очень интересно. <...> Утром рано писала на вышке нарисованный вчера пейзаж. M. A. приходит проведывать и смеется над моими неслышными передвижениями. Сегодня утром, лежа в постели, из-за занавески читал мне “Moise” A. de Vigny *(Поэмы “Моисей” А. де Виньи (франц.)). (Просыпаясь, читает всегда стихи.)
          На днях, 31-го, не то 1-го, показывала М. А. свои работы. Пейзаж ему не нравится: он говорит о необходимости геологии.


          Юлия Леонидовна Оболенская (1889—1945) — художница. Ей Волошин посвятил стихотворение “Dmetrius-Imperator” (1917).
          Текст — по рукописи, хранящейся в архиве ДМВ. Рукопись представляет собой тетрадь с выписками из дневника Ю. Л. Оболенской 1913 года, сделанными ею в 1933 году по просьбе М. С. Волошиной, и с написанным тогда же авторским вступительным комментарием. Сам дневник Ю. Л. Оболенской хранится в Отделе рукописей Государственной Третьяковской галереи.

          1 Мысли о “неуместности” масляной живописи и ненужности музеев Волошин высказал в статье “Скелет живописи” (журнал “Весы”. 1904. № 1): “Картина масляными красками гармонировала с церквями стиля Возрождения. Она была уместна во дворцах XVII и XVIII века. Традиционная золотая рама — это кусочек церковных орнаментов Ренессанса, кусочек сцены, на которой когда-то висела картина.
          Но нам девать масляную краску решительно некуда. Она режет глаза в современном доме своим анахронизмом. Она слишком тяжела и громоздка для временного места на стене”.
          2 См. в этой связи посвященное Майе — М. П. Кювилье — стихотворение Волошина “Над головою подымая...”, написанное 7 июля 1913 года. В этом стихотворении есть такие строки:

Войди и будь.
Я ждал от рока
Вестей. И вот приносишь ты
Подсолнечник и ветви дрока
Полудня жаркие цветы.

          3 Об инциденте с “губернаторскими столбами” писали в газетах. Так, в петербургских “Биржевых ведомостях” (1914. 2 июля) была помещена заметка “М. Волошин и исправник” с подзаголовком “Нам пишут из Феодосии”. В ней говорилось:
          “С поэтом-модернистом Максимилианом Волошиным, прославившимся своим выступлением против И. Е. Репина, приключилась маленькая обывательская история.
          Как известно, психология г. Волошина не мирится с какими-либо признаками человеческой культуры, поскольку она, например, является в форме сложных костюмов и т. д.
          Нередко можно видеть целые группы голых мужчин бронзового цвета, в одних древнегреческих хитонах и венках на головах — то идет Волошин с друзьями.
          Исправник потребовал отделить места купаний мужчин и женщин и предложил тамошнему курортному обществу установить столбы с соответствующими надписями. Столб был установлен как раз против дачи М. Волошина. Тот, не вытерпев нововведения, замазал соответствующие места. Вмешались власти, и в результате Волошин привлечен теперь к ответственности за уничтожение знаков, установленных властью. Дело передано мировому судье, а пока Волошин прислал объяснение исправнику:
          “Против моей Коктебельской дачи, на берегу моря, во время моего отсутствия, обществом курортного благоустройства самовольно поставлен столб с надписью: “для мужчин” и “для женщин”. Самовольно потому, что приморская полоса принадлежит не обществу, а гг. Юнге, на это разрешения не дававшим. С другой стороны, распоряжения общества, членом которого я не состою, не могут распространяться на ту часть берега, которая находится в сфере пользования моей дачи. Не трогая самого столба, я счел необходимым замазать ту неприличную надпись, которой он был украшен, так как, я думаю, вам известно, что данная формула имеет определенное недвусмысленное значение и пишется только на известных местах. Поступая так, я действовал точно так же, как если бы на заборе, хотя бы и чужом, но находящемся против моих окон, были написаны неприличные слова.
          Кроме того, считаю нужным обратить внимание г. исправника, что зовут меня Максимилианом Волошиным-Кириенко, а имя Макс является именем ласкательным и уменьшительным, и употреблять его в официальных документах и отношениях не подобает”.
          4 Рогозинский Владимир Александрович (1882—1951) архитектор из круга братьев Весниных. Ему посвящено стихотворение Волошина “Москва” (1917).
          5 “Бубны” — кафе на берегу моря в Коктебеле. Принадлежало греку А. Г. Синопли. Стены “Бубен” были расписаны Волошиным, А. Н. Толстым, А. В. Лентуловым, В. П. Белкиным и другими художниками. О надписях на стенах “Бубен” см. в воспоминаниях Е. П. Кривошапкиной (с. 315).
          6 Волошин был уверен, что на могилу американского писателя Эдгара По положен крупный метеорит (но рассказ о метеорите на могиле Э. По — недостоверная легенда).
          7 Статьи Волошина о театре составили третью книгу его “Ликов творчества” (см.: Волошин М. Лики творчества. Л., 1988).

1-2-3

Предыдущая глава.


Волошин. 1913 г.

Пейзаж Максимилиана Волошина.

Рисунок М.А. Волошина




Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Максимилиана Александровича Волошина. Сайт художника.