В те годы, с 1918 по 1922, в Симферополе мы были очень близки с семьей Кедровых. Константин Кедров — певец, участник знаменитого до революции
Подробнее >>
Словарь >> “квартета Шаляпина”. Это была очень талантливая семья. Три дочери в ней пели, танцевали, устраивали инсценировки. Младшая, шести лет, вскоре умерла от холеры.
Мы с сестрой1 тоже занимались инсценировками романсов Изы Кремер *(Иза Яковлевна Кремер (?—1965) — певица и поэтесса) (очень модной тогда певицы), всяких танцев (танго) и шуточных куплетов. Старшая дочь Кедровых, Наташа *(Наталья Константиновна Кедрова (в замужестве Малинина, 1907—1987) — певица), наша ровесница, смотря наши представления, всегда говорила: “Надо, чтобы Макс посмотрел”. — “А кто такой Макс?” — “Макс чудный, он это любит”. Мы, две очень самоуверенные девчонки, относились к взрослым скептически и считали, что они ничего не понимают; поэтому к перспективе
Подробнее >>
Словарь >> представления для Макса отнеслись равнодушно.
Как-то вечером у Кедровых нас познакомили с Максом. Нас удивила его необычная наружность. Очень плотный, широкий, с громадной, волнистой рыжевато-каштановой шевелюрой и бородой, он производил поначалу простоватое впечатление
Подробнее >>
Словарь >>. Был похож на тогдашних кучеров. Еще удивляло на его крупночертном лице маленькое квадратное пенсне, какого никто не носил.
Мы начали свое представление, обычно сопровождаемое смехом и репликами
Подробнее >>
Словарь >> зрителей, но Макс смотрел пристально своими серыми проницательными глазами и был совершенно серьезен. Мы были озадачены. Помню, как мы пошли в соседнюю комнату переодеваться для следующего номера, и кто-то из нас сказал: “А знаешь — Макс умный”. После этого мы к нему преисполнились уважением.
У нашего дяди, нотариуса, квартира с конторой была в центре города, и там по вечерам собирались. Кедров пел, пианистка Вера Чарнецкая играла, поэт Тихон Чурилин читал стихи. Бывал В. И. Бельский, очень эрудированный, малозаметный человечек, написавший Римскому-Корсакову либретто почти для всех его опер. С его сыном я часто пела тогда дуэты. Теперь там стал появляться и Волошин и, конечно, читал свои стихи.
Шла гражданская война, в Крыму очень ожесточенная. Макс, как историк, относился ко всему с огромным интересом. История творилась у него на глазах. Я, к сожалению, тогда была слишком молода, чтобы вступать с ним в серьезные разговоры, но, сопоставляя по памяти его высказывания, его стихи, а потом, уже после победы советской власти, его лекции (тогда я уже была старше), — я все же представляю и, мне кажется, могу судить о его настроениях. Он всегда считал, что борьба является неким сплавом между врагами, и, может, не желая этого, они, соприкасаясь, чем-то обмениваются и одаривают друг друга. Он с превеликим интересом наблюдал парадоксальные противоречия жизни того времени, очень увлекался творчеством
Подробнее >>
Словарь >>, возникавшим в народе. Я помню, как Макс и моя тетка, художница *(Говорова Елизавета Антоновна (1893—1974) — художник-график), возились с новоявленным поэтом, денщиком какого-то генерала, который начал писать стихи, — и даже заставляли читать его с эстрады. Стихи были ужасающим набором (неграмотным при этом) каких-то душещипательных, модных салонных слов с гражданскими порывами. Я помню из всего этого только одну фразу, оканчивавшую стихотворение: “Танцуй свою тангу”.
Мы жили тогда на бульваре Крым-Гирея (теперь — Франко), в особняке, до революции
Подробнее >>
Словарь >> принадлежавшем полковнику Эммануэлю. Этот особняк во время гражданской войны кишел разным людом, как муравейник. Мы жили там в маленькой комнате, вчетвером: мать, мы двое и наша тетка. Жили материально очень трудно. Одну, парадную, комнату обычно реквизировали, а во времена белых там жил сын Эммануэля, высокий, мрачный молодой человек. Он был расстрелян красными, но, благодаря тому, что он был очень высок, пули попали ему ниже сердца, и он, выхоженный подобравшей его женщиной, выжил и впоследствии бежал с белыми. Во время же власти красных и после окончательной победы эту комнату обычно реквизировала ЧК. Комната была большой и хорошей, и в ней проживали довольно высокие чины.
Эта комната была рядом с нашей и имела общую печь. Эта печь обычно отапливалась чекистами, так как у нас с дровами было не густо. Каждый зимний вечер очередной обладатель комнаты топил печь; она топилась из коридора, и мы трое — я с сестрой и наша подруга, девицы-подростки, — тоже приходили туда погреться. Общая беседа текла непринужденно, а потом, согревшись, мы отправлялись в комнату к товарищу из ЧК играть в дурака. Играли с большим азартом и весельем, никогда ни один из них не позволил себе никакой грубости, никакой пошлости, и отношения наши были чисто дружеские, хотя люди эти были совершенно простые, из рабочих и крестьянских семей. Макс, узнав об этом, пришел в совершенный восторг: он нас расспрашивал о всяких подробностях наших бесед, о темах разговора и т. п. Он считал, что это удивительно: такое непосредственное общение “страшных” тогда чекистов и девочек хороших дворянских семей. Я помню даже, как Макс однажды, встретив нас и с другой стороны улицы приветствуя, как всегда, поднятием руки, громко прокричал: “Муся и Тотя, а как ваши чекисты?” Мимо идущие с некоторым недоуменным страхом воззрились на нас.
Я не могу вспомнить хронологически свои встречи с Максом, но помню, что он часто бывал в Симферополе и обычно заходил к нам. Одет Макс был как заграничный турист того времени: берет, короткая тальма и короткие же брюки, застегивавшиеся на пуговицу за коленом. На ногах крепкие чулки и тяжелые ботинки. Это вызывало оживление среди мальчишек, и он шел под их свистки, смех и всяческие комментарии. Это его нисколько не смущало, и как-то он сказал, когда мы проходили с ним под этот шум: “Как говорится в Библии
Подробнее >>
Словарь >>, “лучше пройти побитым камнями, чем пройти незамеченным”.
Макс был в обращении очень внимателен, очень доброжелателен и приветлив, но никогда я не видела, чтоб кто-нибудь с ним вел себя фамильярно. Всегда между ним и собеседником была какая-то прозрачная, но ясно ощутимая перегородка. Какая-то у Макса была недоступность: какой-то “вещью в себе” был Макс. Может, это мне так казалось, так как я была молода и застенчива. Хотя, по-моему, застенчивость не была среди моих добродетелей, но помню, что всегда при Максе хотелось вести себя сдержанно. Может быть, это происходило от того, что к Максиной приветливости примешивалась доля воспитанной любезности, которая отгораживала от назойливости и излишней откровенности. Несмотря на это, в нем проявлялась иногда какая-то детская радость, когда, например, у него удавалась какая-нибудь острота или фраза. Я помню, мы почему-то с ним были вдвоем в какой-то комнате (ждали кого?), он все искал какой-нибудь общеупотребительный современный термин, заменяющий слово “убить”, ему не удавалось. Потом он вдруг просиял и сказал мне: “Вчера меня спросили, к какому крылу я принадлежу, к белому
Подробнее >>
Словарь >> или красному, — и я ответил, что я летаю на двух крыльях”. Это было и остроумно, и вместе с тем очень хорошо выражало его сопричастность всем русским людям, независимо от их политических убеждений, сопричастность всему человечеству.
В то время мы услышали главный лозунг красных: “Пролетарии всех стран, соединяйтесь!” Это прекрасный лозунг, что говорить. Но для людей, только что перенесших империалистическую войну и бывших в Крыму во время немецкой оккупации в 1918 году, слышавших вечное “Russiche Schweine” *(Русская свинья (нем.)), были нужны слова о России. Слово же “Россия” многим казалось тогда шовинистическим, одиозным. Поэтому Максины стихи о России, насыщенные
Подробнее >>
Словарь >> и болью, и восторгом, всегда вызывали волнующий отклик. Их слушали всегда с поглощающим вниманием, как жаждущие воду пьют.
Уже после, когда я была в университете, Макс часто появлялся под нашим окном, приветствовал нас поднятием руки — и сразу все перерождалось. Появлялись люди, главным образом
Подробнее >>
Словарь >> студенты; если была хорошая погода, то все отправлялись в наш сад
Подробнее >>
Словарь >>, довольно большой, и там, сидя прямо на траве, начинали... Начинали и продолжали, слушали, читали стихи свои и чужие: Блока, Гумилева, Анны Ахматовой. А наш сокурсник Илюша Казас, футурист, погибший потом на фронте, читал Бурлюка и Крученых. Макс читал много своих стихов, давал советы начинающим поэтам. Впрочем, я никогда не слышала с его стороны критики
Подробнее >>
Словарь >>, он, в основном, хвалил и поощрял.
Он много тогда читал лекций. Помню очень хорошо лекцию о “прыжке из царства необходимости в царство свободы”. Это была одна из самых блестящих лекций по диалектике, какую я когда-либо слышала. Он считал, что как некогда качественно из обезьяны выкристаллизовался человек, приобретая количественно много разумных действий
Подробнее >>
Словарь >>, так, со временем, человек, накапливая в свободном обществе высшие духовные качества, разовьется в новую высшую расу, для которой высшие этические и эстетические законы будут присущи как норма. Эстетику
Подробнее >>
Словарь >> Макс никогда не забывал и считал, что высший духовный мир без красоты
Подробнее >>
Словарь >> невозможен, что понятия о красоте
Подробнее >>
Словарь >> могут меняться в разные эпохи
Подробнее >>
Словарь >>, но сам эстетический комплекс присущ вечно человеку. За эти высказывания местные идеологи (Лаура Багатурьянц2) его критиковали, считая, что это не по-марксистски.
Несколько раньше, а именно в 1921 году, весной, когда я еще только кончила школу, Макс пригласил нас в Коктебель. Туда же направилась группа художников
Подробнее >>
Словарь >> и скульпторов для проекта и лепки
Подробнее >>
Словарь >> монумента для симферопольского горсада — “Рабочий, разбивающий ударом молота цепи, оковывающие земной шар”. Группой руководил художник
Подробнее >>
Словарь >> Пржецлавский3, человек весьма предприимчивый. В сущности, всю эту работу можно было проделать и в Симферополе, но, под предлогом необходимости первоклассной коктебельской глины, лучше и приятнее было пожить в Коктебеле у Макса, на казенном пайке.
1921 год был годом голода, об этом — удивительно точно передающее весь трагизм стихотворение Макса “Красная Пасха”. Оно было напечатано тогда в газете “Красный Крым”4.
Несмотря на рискованность путешествия в то время, наша мать все-таки отправила нас в Коктебель, поскольку в группе художников
Подробнее >>
Словарь >> находилась наша тетка Говорова. Пошли мы туда пешком (109 верст). Нас было трое: я с сестрой и наша подруга (14, 15, 16 лет). Вся эта эпопея была для нас очень тяжела: и само путешествие, и жизнь в Коктебеле, где мы очень голодали, так как у нас не было никакого пайка.
В этот год Коктебель, несмотря на то, что в окрестных дачах на побережье жило много народа, дачевладельцев, был совершенно пустынен. Хотя у Макса в доме жили художники
Подробнее >>
Словарь >> и семья Кедровых, но все были разобщены; все держались за свои пайки, как бы кто-нибудь чего не съел. У Макса никто не собирался, тем более что Макс был болен. У него было что-то с ногами, и он ни разу не спускался вниз. Пра была тоже больна и тоже не выходила, только с балкона иногда слышался ее резкий, требовательный голос: “Макс!” И сверху — приятный ласковый голос Макса: “Что, мама?” Я не помню, были ли мы познакомлены с Пра, но только запомнила ее седую голову, горбоносое суровое лицо, мелькавшее на балконе. У Макса в мастерской мы несколько раз были и, помню, были удивлены той легкостью, с которой он нам давал читать книги.
Мы жили в последней комнатке с балконом, примыкающей к крытой длинной нижней террасе. Макс получал трехразовое питание из “Санкура” (Санитарно-курортное управление), и я помню, что несколько раз носила ему завтраки из какого-то здания, стоявшего в районе нынешних корпусов турбазы.
Моя тетка тогда потеряла мужа, умершего от болезни. Какой? Трудно в эти, еще страшные, годы установить — от какой. Она жила внизу, с маленькой грудной дочкой, в страшной тоске и отчаянье. К Максу она часто поднималась, и они много и подолгу разговаривали. У них было много общих петербургских друзей и знакомых. По ее рассказам, Макс никогда не говорил ей ничего утешительного, наоборот, он говорил: “Je ne suis pas un consolateur” *(Я не утешитель (франц.)), но, несмотря на это, она считала, что никто ей так не помог, как Макс.
Многие считали Макса позером. Очень многих из этой плеяды литературно-художественной среды начала века считали позерами. Бунин их обвинял в этом. Мне же кажется, что это не так.
Обычно люди основывают свои правила поведения на этических началах — традиционно-семейных, религиозных или самостоятельно выработанных. Люди же с сильным эстетическим чувством вырабатывают свою форму поведения на эстетических началах. Не только внешние манеры
Подробнее >>
Словарь >> (хотя и они имеют значение), но и внутренняя их норма поведения диктуется эстетическим началом. Получается некая придуманность — продуманность тож; некая роль-поведение в жизни. Некое произведение искусства
Подробнее >>
Словарь >> во временном процессе. Отсюда некоторая костюмированность, декорации
Подробнее >>
Словарь >>. Чем выше, духовнее эстетическое понимание, тем выше, сложнее, глубже играемая роль. Изгоняется хаос непосредственности, вырабатывается ритм поведения, некий одухотворенный лик.
Известный искусствовед, муж Анны Ахматовой — H. H. Пунин говорил, что в ней всегда была отчужденность, внутреннее внимание, обращенное на творчество
Подробнее >>
Словарь >>. Это, несомненно, так, но еще была недоступность для окружающих избранного поэтического образа. Всегда определенный ритм движений
Подробнее >>
Словарь >>, всегдашняя шаль.
У Макса это, несомненно, было тоже, причем у Макса это было еще сопряжено с прекрасной, высокой этикой. Прекрасное и доброе для него сливались. Отсюда отрешенность от всего бытового, внутренняя отрешенность; некая недоступность в общении, декоративность
Подробнее >>
Словарь >> внешнего образа, окружающей обстановки, помогавшей быть гармоничным
Подробнее >>
Словарь >> и сосредоточенным. Выработанность высокого, прекрасного поэтического образа. <...>
Мария Николаевна Изергина (р. 1904) — певица. Воспоминания написаны ею в 1973 году по просьбе В. П. Купченко для Дома-музея Волошина. Оригинал
Подробнее >>
Словарь >> — в архиве ДМВ.
1 Сестра M. H. Изергиной — Антонина Николаевна (1906—1969) — искусствовед, жена востоковеда И. А. Орбели.
2 О Лауре Багатурьянц см. в воспоминаниях Волошина “Дело Н. А. Маркса” (с. 385).
3 Речь здесь о художнике
Подробнее >>
Словарь >> Александре Александровиче Пржецлавском (Пшеславском) (1875—?). См. упоминание о его работе в доме Волошина над памятником
Подробнее >>
Словарь >> “Освобождение Крыма” в “Хронологической канве жизни и творчества
Подробнее >>
Словарь >> М. А. Волошина” (сентябрь 1921 г.).
4 Стихотворение Волошина “Красная Пасха” было напечатано в газете “Красный Крым” (Симферополь) 30 апреля 1921 года.