Максимилиан Волошин Максимилиан Александрович Кириенко-Волошин  

Аудиостихи




Главная > Воспоминания > "Вся русь - костер..." > Р. Гинцбург. Часы неизгладимые.


 

Р. Гинцбург. Часы неизгладимые.




 

          Когда мне было еще лет девять, Максимилиан Александрович, приглашая взрослых в мастерскую на беседу об искусстве или на вышку, где он читал стихи под звездами, всегда приглашал и меня с моими девочками-подружками. И, может быть, эти часы, неизгладимые, не сметенные всей жизнью, и сделали то хорошее, что помогло мне почувствовать себя человеком. Эти ступеньки лестницы в мастерской, на которой я сидела девочкой, может быть, и стали теми ступеньками, которые ведут меня сквозь уныние и темноту1.
          <...> Он сам позвал меня на лекцию свою об искусстве в мастерской, и я уселась на нижней ступеньке лестницы, под окном. <...> Помню, он на вышке читал стихи свои — и, вероятно, тогда я поняла свое призвание. <...>
          Раз в сумерки он подошел к нашему окну в страшной маске и, кажется, с палкой, и очень перепугал. Тогда вообще была “година ужасов”: рассказы о мальчике, в которого летели все камни (я так и не знаю до сих пор, правда ли это, но о бедном мальчике все в Крыму говорили2). Эренбург приезжал из города, из Феодосии, с рассказом о каких-то летающих часах. Марс должен был столкнуться с Землей в феврале, даже было точно число известно.
          Но помню отчетливо, что моего отца3 Максимилиан Александрович спас от белых.
          Потом мы уехали из Коктебеля.
          От высокого белого дома, между серыми маслинами, по громкому гравию дорожки быстро шел Максимилиан Александрович. Он поднялся на террасу стремительно и уверенно. Он позвал мою маму. Я стояла у толстой колонны и, угнетенная тревогой всего этого дня, прислушивалась. Не слыша тихих слов, я поняла, что Максимилиан Александрович успокаивает, что-то обещает.
          Сумерки. Быстро наступила ночь. Я с мамой вышла на шоссе, надеясь встретить папу. Но он не пришел из Феодосии. А в Феодосии, в “списках” была оценена его голова как “красного”. Мама сказала мне об этом тихим, недрогнувшим голосом. Ее белая блузка чуть виднелась в темноте. Мы постояли у гудящего столба у мостика и вернулись домой. Мама покормила нас мелкой, как орешки, картошкой — меня и четырехлетнюю сестру. Я лежала, слышала, как шумит прибой. Папа не пришел.
          А утром по гравию дорожки шагал белый генерал, белые офицеры. Мама не велела нам спускаться с террасы. Какие-то мальчишки за кустами ограды, на дороге, пели что-то про жидов и красных. Генерал с офицерами зашли в дом Максимилиана Александровича. Мама мне ничего тогда не говорила. Но когда на следующий день ушли белые и папа, живой, усталый, был с нами, я узнала, что Максимилиан Александрович спрятал его от белых в своей постели.
          Прошло несколько лет. <...> В те дни все готовились к его именинам, приготовляли какие-то чудеса, всякие веселья, киносъемку, и все были счастливы. <...> Меня трогает до сих пор, что он чужой, резко спорящей девчонке все объяснял; раскрывался перед чужой, очень самоуверенной юностью...
          Коктебель тогда, в мой первый самостоятельный приезд, стал моей “человеческой родиной”. <...>
          На следующее лето я приехала [снова] и жила несколько месяцев. Помню, когда я, приехав, вошла во двор, выбежал мне навстречу незнакомый человек, взял у меня из рук чемодан и проводил меня к Максимилиану Александровичу. Мы все помнили правило каждого приезжающего в Коктебель: “Относись к каждому приезжающему как к своему личному гостю”. Этого хотели Максимилиан Александрович и Мария Степановна. <...>
          Он никогда не забывал заботиться о развитии своих молодых гостей. Он всегда поднимался к нам в “Гинекей”4 позвать на чтение или рассказы в мастерской. <...> Я не могу опять не говорить, как он старался, чтоб мне не было одиноко, — он говорил мне о дружбе, предлагал мне называть его коротким его именем, говорил мне “ты”. Помню, я за что-то обиделась на него, и он первый сам поднялся за мной в Гинекей звать меня с собой гулять. Я дулась, и не пошла...
          Он знакомил меня со всеми и, представляя, называл меня “поэт”, — чему я смущалась и радовалась и хотела им быть.
          В Коктебеле было много личных драм, и Максимилиан Александрович с Марией Степановной ночей не спали и страдали, что даже здесь люди не могут быть счастливы.
          Раз я пришла к нему в слезах, желая рассказать, как зло со мной поступил один его гость, — и Максимилиан Александрович отказался слушать мою жалобу потому что он не хотел плохо относиться к кому-либо из своих гостей и предпочитал не знать о них плохого5. <...>
          Кажется, в лето 28-го года приехала слепая Валерия Дмитриевна *(В. Д. Жуковская (урожд. Богданович, ок. 1860—1937) — родственница А. К. и Е. К. Герцык), и Максимилиан Александрович всегда вставал и переходил в то место, где Валерия Дмитриевна думала, что он стоит, он никогда не позволял ей говорить с пустым пространством. <...> Максимилиан Александрович не относился к людям тепло — он ко всем относился горячо, и редко к кому холодно... <...>
          С кем бы меня ни знакомил Максимилиан Александрович, он всегда представлял меня: “Ася Гинцбург, поэт”.
          Я смущалась, протестовала:
          — Какой же я поэт?
          Но Максимилиан Александрович, так продолжая поступать, отвечал:
          — Если сейчас не поэт, должна им стать.
          И если я стала поэтом, то, думаю, это сделал Максимилиан Александрович.
          Максимилиан Александрович заботился о моей работе. Однажды зимой я получила от него письмо, где он объяснял, какие упражнения он считает необходимыми для меня, и почти требовал, чтобы я их делала и посылала ему на исправления. Он всегда толкал меня к работе. <...>


          Раиса Моисеевна Гинцбург (1907—1965) — поэтесса (выступала и под псевдонимом — Надеждина).
          Текст — по рукописи, хранящейся в ДМВ.

          1 С раннего детства у Р. М. Гинцбург было слабое зрение. К концу жизни — когда писались эти воспоминания — она почти полностью ослепла.
          2 Крымские газеты в августе 1920 года, в дни господства белых в Крыму, писали о пастушке Кузьме Сорокине, который невидимыми (предполагалось — небесными) силами будто бы был осыпан камнями за то, что отбил кусок от надгробия.
          3 Отец Раисы Гинцбург — Моисей Исаакович Гинцбург (1877—1940) — революционер (член РСДРП с 1902 года), журналист (псевдоним Даян), профессор психологии.
          4 “Гинекей” (в Древней Греции — женская половина дома) — так называлась комната для одиноких женщин во флигеле волошинского дома.
          5 11 декабря 1917 года Волошин писал художнице и поэтессе Е. П. Орловой: “Когда кто-нибудь дурно и осуждая говорит и сплетничает о других, это всегда исповедь — бессознательная и потому очень страшная в своей откровенности” (цит. по копии, снятой с оригинала в архиве М. С. Волошиной в конце 60-х годов)

Предыдущая глава.

Следующая глава.


Шторм у Топрак-Кая.

Акварель Максимилиана Волошина.

Пейзаж Максимилиана Волошина.




Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Максимилиана Александровича Волошина. Сайт художника.