Когда мне было еще лет девять, Максимилиан Александрович, приглашая взрослых в мастерскую на беседу об искусстве
Подробнее >>
Словарь >> или на вышку, где он читал стихи под звездами, всегда приглашал и меня с моими девочками-подружками. И, может быть, эти часы, неизгладимые, не сметенные всей жизнью, и сделали то хорошее, что помогло мне почувствовать себя человеком. Эти ступеньки лестницы в мастерской, на которой я сидела девочкой, может быть, и стали теми ступеньками, которые ведут меня сквозь уныние и темноту1.
<...> Он сам позвал меня на лекцию свою об искусстве
Подробнее >>
Словарь >> в мастерской, и я уселась на нижней ступеньке лестницы, под окном. <...> Помню, он на вышке читал стихи свои — и, вероятно, тогда я поняла свое призвание. <...>
Раз в сумерки он подошел к нашему окну в страшной маске и, кажется, с палкой, и очень перепугал. Тогда вообще была “година ужасов”: рассказы о мальчике, в которого летели все камни (я так и не знаю до сих пор, правда ли это, но о бедном мальчике все в Крыму говорили2). Эренбург приезжал из города, из Феодосии
Подробнее >>
Словарь >>, с рассказом о каких-то летающих часах. Марс
Подробнее >>
Словарь >> должен был столкнуться с Землей в феврале, даже было точно число известно.
Но помню отчетливо, что моего отца3 Максимилиан Александрович спас от белых.
Потом мы уехали из Коктебеля.
От высокого белого
Подробнее >>
Словарь >> дома, между серыми маслинами, по громкому гравию дорожки быстро шел Максимилиан Александрович. Он поднялся на террасу стремительно и уверенно. Он позвал мою маму. Я стояла у толстой колонны и, угнетенная тревогой всего этого дня, прислушивалась. Не слыша тихих слов, я поняла, что Максимилиан Александрович успокаивает, что-то обещает.
Сумерки. Быстро наступила ночь. Я с мамой вышла на шоссе, надеясь встретить папу. Но он не пришел из Феодосии
Подробнее >>
Словарь >>. А в Феодосии
Подробнее >>
Словарь >>, в “списках” была оценена его голова как “красного”. Мама сказала мне об этом тихим, недрогнувшим голосом. Ее белая блузка чуть виднелась в темноте. Мы постояли у гудящего столба у мостика и вернулись домой. Мама покормила нас мелкой, как орешки, картошкой — меня и четырехлетнюю сестру. Я лежала, слышала, как шумит прибой. Папа не пришел.
А утром по гравию дорожки шагал белый
Подробнее >>
Словарь >> генерал, белые офицеры. Мама не велела нам спускаться с террасы. Какие-то мальчишки за кустами ограды, на дороге, пели что-то про жидов и красных. Генерал с офицерами зашли в дом Максимилиана Александровича. Мама мне ничего тогда не говорила. Но когда на следующий день ушли белые и папа, живой, усталый, был с нами, я узнала, что Максимилиан Александрович спрятал его от белых в своей постели.
Прошло несколько лет. <...> В те дни все готовились к его именинам, приготовляли какие-то чудеса, всякие веселья, киносъемку, и все были счастливы. <...> Меня трогает до сих пор, что он чужой, резко спорящей девчонке все объяснял; раскрывался перед чужой, очень самоуверенной юностью...
Коктебель тогда, в мой первый самостоятельный приезд, стал моей “человеческой родиной”. <...>
На следующее лето я приехала [снова] и жила несколько месяцев. Помню, когда я, приехав, вошла во двор, выбежал мне навстречу незнакомый человек, взял у меня из рук чемодан и проводил меня к Максимилиану Александровичу. Мы все помнили правило каждого приезжающего в Коктебель: “Относись к каждому приезжающему как к своему личному
Подробнее >>
Словарь >> гостю”. Этого хотели Максимилиан Александрович и Мария Степановна. <...>
Он никогда не забывал заботиться о развитии своих молодых гостей. Он всегда поднимался к нам в “Гинекей”4 позвать на чтение или рассказы в мастерской. <...> Я не могу опять не говорить, как он старался, чтоб мне не было одиноко, — он говорил мне о дружбе, предлагал мне называть его коротким его именем, говорил мне “ты”. Помню, я за что-то обиделась на него, и он первый сам поднялся за мной в Гинекей звать меня с собой гулять. Я дулась, и не пошла...
Он знакомил меня со всеми и, представляя, называл меня “поэт”, — чему я смущалась и радовалась и хотела им быть.
В Коктебеле было много личных
Подробнее >>
Словарь >> драм, и Максимилиан Александрович с Марией Степановной ночей не спали и страдали, что даже здесь люди не могут быть счастливы.
Раз я пришла к нему в слезах, желая рассказать, как зло со мной поступил один его гость, — и Максимилиан Александрович отказался слушать мою жалобу потому что он не хотел плохо относиться к кому-либо из своих гостей и предпочитал не знать о них плохого5. <...>
Кажется, в лето 28-го года приехала слепая Валерия Дмитриевна *(В. Д. Жуковская (урожд. Богданович, ок. 1860—1937) — родственница А. К. и Е. К. Герцык), и Максимилиан Александрович всегда вставал и переходил в то место, где Валерия Дмитриевна думала, что он стоит, он никогда не позволял ей говорить с пустым пространством. <...> Максимилиан Александрович не относился к людям тепло — он ко всем относился горячо, и редко к кому холодно... <...>
С кем бы меня ни знакомил Максимилиан Александрович, он всегда представлял меня: “Ася Гинцбург, поэт”.
Я смущалась, протестовала:
— Какой же я поэт?
Но Максимилиан Александрович, так продолжая поступать, отвечал:
— Если сейчас не поэт, должна им стать.
И если я стала поэтом, то, думаю, это сделал Максимилиан Александрович.
Максимилиан Александрович заботился о моей работе. Однажды зимой я получила от него письмо, где он объяснял, какие упражнения он считает необходимыми для меня, и почти требовал, чтобы я их делала и посылала ему на исправления. Он всегда толкал меня к работе. <...>
Раиса Моисеевна Гинцбург (1907—1965) — поэтесса (выступала и под псевдонимом — Надеждина).
Текст — по рукописи, хранящейся в ДМВ.
1 С раннего детства у Р. М. Гинцбург было слабое зрение. К концу жизни — когда писались эти воспоминания — она почти полностью ослепла.
2 Крымские газеты в августе 1920 года, в дни господства белых в Крыму, писали о пастушке Кузьме Сорокине, который невидимыми (предполагалось — небесными) силами будто бы был осыпан камнями за то, что отбил кусок от надгробия.
3 Отец Раисы Гинцбург — Моисей Исаакович Гинцбург (1877—1940) — революционер (член РСДРП с 1902 года), журналист (псевдоним Даян), профессор психологии.
4 “Гинекей” (в Древней Греции — женская половина дома) — так называлась комната для одиноких женщин во флигеле волошинского дома.
5 11 декабря 1917 года Волошин писал художнице и поэтессе Е. П. Орловой: “Когда кто-нибудь дурно и осуждая говорит и сплетничает о других, это всегда исповедь — бессознательная и потому очень страшная в своей откровенности” (цит. по копии
Подробнее >>
Словарь >>, снятой с оригинала в архиве М. С. Волошиной в конце 60-х годов)