Максимилиан Волошин Максимилиан Александрович Кириенко-Волошин  

Аудиостихи





 

М. Волошин. Дело Н. А. Маркса.




 

1-2-3-4-5-6

          На следующее утро я был у начальника контрразведки. Был принят сейчас же.
          — Скажите, кто это Вересаев? Его фамилия Смидович?
          — Да, его литературное имя Вересаев, автор “Записок врача”. Вы, верно, думаете — известный большевик Смидович? Это его двоюродный брат *(Смидович Петр Гермогенович (1874—1435) — революционер, в 1918 году председатель Моссовета) и родной брат его жены. А больше никакого отношения к нему он не имеет.
          — И Вы можете мне поручиться, что этот Вересаев-Смидович — писатель?
          — Конечно.
          — Тогда передайте ему, пожалуйста, — я вчера взял с него подписку, что он никуда из города не выедет, — что он совершенно свободен. У него, кажется, здесь где-то под городом есть имение?
          — Да, в Коктебеле. Он мой сосед.
          Потом я в тот же день был у коменданта. Он был только что назначен, и до него добраться было мудрено: в коридоре “Астории” против его номера стояли в ожидании десятки людей. Легальным путем — через хвост — к нему не проникнуть. Со мной поздоровался один из солдат стоявших у его кабинета. Оказалось: один из местных гимназистов, знавших меня. Я ему объяснил мою спешную необходимость видеть коменданта.
          — Хорошо, я Вас проведу в другую дверь.
          Маркс? Этот негодяй? Изменник?..
          — Простите, полковник, я совсем иного мнения...
          — Но теперь положение в России просто: есть красные, есть белые! Одно из двух: что он, за белых или за красных? Середины быть не может.
          — Сейчас идет война, и она еще не кончена. Это еще более важное в мире, чем наши русские междоусобные распри. Белые за Францию, большевики за Германию. И, в конце концов, сводится к тому, кто за Германию, кто за Францию.
          — Да, у нас есть несомненные доказательства тому, что Германия доставляла амуницию красным.
          — Вот видите, полковник, как это сложно. Кто же изменник — те, кто стоит за немцев, или те, кто за французов?.. Но простите, мы уклонились от темы: могу ли я получить от Вас двойной пропуск в Керчь для меня и дамы, Екатерины Влад[имировны] Вигонд — это жена Маркса?
          — Эй, там... Напишите господину Волошину пропуск в Керчь. Но как Вы туда попадете?
          Мне легко удалось устроить себе проезд в Керчь. Я встретил, выходя из “Астории”, Алекс[андра] Алекс[андровича] Новинского, моего приятеля, — начальника порта, который только что вернулся из эмиграции и сам ехал куда-то назад, на Кавказск[ое] побережье. От него я узнал, что завтра в полдень идет из Феодосии поезд, с которым повезут Маркса в Керчь. Мы с Екатериной Владимировной погрузились в поезд, в товарный вагон. Рядом с нами был такой же вагон (теплушка так называемая), в котором ехал Маркс с несколькими солдатами — стражею.
          Поезд не отходил довольно долго. Кое-кто из города заходил к нам прощаться. Зашел Коля Нич *(См. о нем в комментариях к “Истории Черубины” ). Я ему поручил поговорить с кем-нибудь из адвокатов, а его попросил собрать и свидетелей недавней деятельности Маркса как начальника Отдела Нар[одного] Образования. Собрать письменные свидетельства о деятельности Маркса, заверить у нотариуса и послать заказным на мое имя в Екатеринодар, где был тогда команд[ующий] Добров[ольческой] армией. Поезд двинулся с опозданием на 5—6 часов и затем на всех полустанках керченского пути, которых было так много, останавливался по 6 часов, а во Владиславовне пробыл 12 часов. Это был первый воинский поезд, который шел через линии только что взятых с боя позиций. Везде были следы бомбардировок и атак: воронки, разорванная проволока, выломленные двери.
          Вся публика, что ехала с нами в теплушке, — это были солдаты, которые ехали принять участие в боях, которые еще шли на станциях в сторону Джанкоя, и среди них немного офицеров. Солдатская стража, которая была приставлена к Марксу, уже давно была на его стороне. А были опасны вмешательства со стороны: когда поезд часами стоял на полустанке, а скучающая и ожидающая публика бродила сонными мухами, то все рано или поздно останавливались против теплушки, где находился Маркс со своими стражами. И кто-нибудь спрашивал: “А кого это везут арестованным? А! Это генерал Маркс — большевистский главнокомандующий? Известный изменник! А ну-ка посторонись, братец (к солдату), я его сам пристрелю”. И начинал расстегивать кобуру. Тогда наступала моя очередь. Я подходил к офицеру и начинал разговор: “Простите, г[осподи]н офицер. Вам в точности известно, в чем заключается дело генерала Маркса? И в чем он обвиняется? Видите, я Максимилиан Волошин — и еду вслед за ним, чтобы быть защитником на военном суде и чтобы не допустить по дороге расстрела без суда”. Офицеры оказывались обычно сговорчивыми и говорили: “Ну, здесь на фронте Вы его легко провезете. Здесь народ сговорчивый. А вот в Керчи — там всем заведует ротмистр Стеценко, это такой негодяй. Он Маркса не пропустит!” Имя ротмистра Стеценко повторилось несколько раз и врезалось в память, как самый опасный пункт дальнейшего плавания.
          Между тем Марксу удалось написать несколько записок и передать их Ек[атерине] Владим[ировне] через преданных ему уже стражей. Сперва солдаты относились к нему с пренебрежением, как к человеку уже конченому. Один у него выпрашивал золотые часы: “Знаете — подарите их мне: ведь все равно Вас часа через два расстреляют. На что же они Вам?” Этот же самый солдат через два дня в Керчи, когда сменяли стражу, мне говорил взволнованным голосом: “Ну, если они такого человека расстреляют, то правды нет. Тогда только к большевикам переходить остается”.
          После 36 часов пути мы одолели 100 верст и под вечер приехали в Керчь.
          Тут Маркса отделили от нас, посадили на линейку и увезли в город. Я же закинул на плечи чемоданчик Екатерины Владимировны и пошел с ней в город.
          У нас была одна мысль. Нам Маркс написал в первой же записке: “В Керчи идите прямо к Месаксуди” *(Правильно: Месакусуди Владимир Константинович табачный фабрикант, английский представитель в Керчи). Месаксуди был один из керченских богачей, много помогавший Добровол[ьческой] армии. В германскую войну он, будучи в солдатах, встретился с Марксом. Маркс его определил в свою канцелярию. Устроил жить у себя в квартире. Месаксуди был ему обязан жизнью и всегда его звал в Керчь и говорил ему и Ек[атерине] Владимировне: “Если попадете в Керчь, милости просим ко мне в дом” К нему мы и отправились прямо с вокзала.
          Дом его был в самом шикарном месте — на Приморском бульваре, где только что на деревьях вешали большевиков, захваченных в каменоломнях. Все мои надежды были на Месаксуди. Я думал: “Ну вот, передам Маркса Месаксуди — он все сделает”.
          Месаксуди был дома; у него были гости — офицеры. Он, возможно, слыхал, что Ек[атерина] Влад[имировна] едет, и нас не принял. Стилизованный и англизированный лакей нам объявил, что барин занят гостями и принять нас не может.
          Ошеломленные, обескураженные, мы остались на улице перед крыльцом дома. Тут же я прочел объявление, что, по случаю осадного положения, движение по городу разрешается только до 10 1/2 часов, а позже этого времени встреченные на улице без пропуска коменданта — расстреливаются на месте.
          Так как по часам было уже позже 10 1/2 часов, хотя только что начинались сумерки, я понял: первое, что нам необходимо, — это искать ночлега, прекрасно понимая, что сейчас в Керчи, где столпился весь бежавший Крым, это очень трудно.
          Я попросил часового, стоявшего на часах рядом с подъездом, позволить с ним постоять Екатерине Владимировне, пока я не вернусь, и пошел в гостиницу, которую помнил здесь за углом, хотя надежды устроиться там у меня почти не было.
          Но ясно помню ход моих мыслей в это мгновение: Месаксуди струсил — боится скомпрометировать себя об Маркса. Маркс остается всецело на моих руках. Значит, я его должен спасти без посторонней помощи. Но я ничего не знаю о военной дисциплине, о воинских порядках. Я даже не знаю, в чьих руках сейчас судьба Маркса и кого я должен прежде всего видеть и с кем говорить. Я не знаю, что я буду делать, что мне удастся сделать, но я прошу судьбу меня поставить лицом с тем, от кого зависит судьба Маркса, и даю себе слово, что только тогда вернусь домой, в свой Коктебель, когда мне удастся провести его сквозь все опасности и освободить его.
          В этот момент меня окликнул часовой:
          — Ваш пропуск!
          — Я приезжий, я только что с вокзала.
          — Вы арестованы. Идите за мной.
          Мне было решительно все равно, каким путем идти навстречу судьбе. Мы вошли в соседнее здание — к коменданту города. В большой полутемной комнате сидело в разных углах несколько офицеров.
          — А, господин Волошин... Какими путями Вы здесь? Что это за солдат с Вами?
          — Да я, по-видимому, арестован, это мой страж...
          — Вы свободны. Иди себе. Его здесь все знают...
          Это был полузнакомый офицер. Мы его звали летом “Муж развратницы”. Это имя создалось оттого, что его жена, полная и нелепая блондинка, кому-то громко и несколько рисуясь говорила: “Ах, вы знаете, я такая развратница”.
          — Да, но я выйду на улицу — мне надо найти сейчас ночлег, — и меня следующий городовой на соседнем углу арестует...
          — Хотите переночевать у меня? — предложил следующий офицер на костылях. — У меня есть как раз свободная комната.
          — Спасибо. Но дело несколько сложнее: я с дамой. Она ждет меня на углу: я ее оставил около часового и просил его посторожить ее, пока я не вернусь и узнаю что-нибудь относительно ночлега.
          — Так мы вот что сделаем: даму мы положим в отдельную комнату, а сами мы переночуем вместе, у меня как раз в комнате канапе стоит... Погодите. Я возьму у коменданта два пропуска для Вас, а сами Вы идите с дамой ко мне. Я буду вас уже ждать. Вот мой адрес. Это далеко — на другом краю города! До свидания.
          Я вернулся к Ек[атерине] Влад[имировне] и нашел ее в том же месте против крыльца Месаксуди. Я рассказал ей в двух словах все, что со мной было, и мы пошли по ночным уже улицам Керчи.
          Через 1/2 часа мы были уже у назначенного нам адреса. По дороге нас раз пять останавливали пикеты. Я показывал пропуска. Нас пропускали.
          Раненый офицер был уже дома. Мы уложили Екатерину Влад[имировну] в отдельную маленькую комнату, очевидно, днем темную, так как окна там не было, но стояла большая кровать. Ек[атерина] Влад[имировна] как легла — в тот же миг заснула. Очевидно, 36 часов в теплушке на полу и без сна сказались. Я остался вдвоем с офицером. Помог ему лечь, перебинтовать ногу. Сам сел на канапе.
          — Позвольте же мне Вам рекомендоваться и узнать, чьим гостеприимством я имею честь пользоваться?
          — Начальник местной контрразведки — ротмистр Стеценко... Ваше имя мне знакомо — Вы поэт Волошин из Коктебеля?
          — Да, но знаете ли вы, кто та дама, что спит под Вашим кровом в соседней комнате?
          — ?!!?
          — Это жена генерала Маркса, обвиняющегося в государственной измене и сегодня препровожденного в Ваше распоряжение. А я являюсь его защитником и сопровождаю его с целью не допустить до его бессудного расстрела и довезти его до Екатеринодара и там представить перед лицом военно-полевого суда...
          — Да... действительно... Но, знаете, с подобными господами у нас расправа короткая: пулю в затылок и кончено...
          Он так резко и холодно это сказал, что я ничего не возразил ему и, кроме того, уже знал, что в подобных случаях нет ничего более худшего, чем разговор, который сейчас же перейдет в спор, и собеседник в споре сейчас же найдет массу неопровержимых доводов в свою пользу, что, в сущности, ему и необходимо. Поэтому я и не стал ему возражать, но сейчас же сосредоточился в молитве за него. Это был мой старый, испытанный и безошибочный прием с большевиками.
          Не нужно, чтобы оппонент знал, что молитва направлена за него: не все молитвы доходят потому только, что не всегда тот, кто молится, знает, за что и о чем надо молиться. Молятся обычно за того, кому грозит расстрел. И это неверно: молиться надо за того, от кого зависит расстрел и от кого исходит приказ о казни. Потому что из двух персонажей — убийцы и жертвы — в наибольшей опасности (моральной) находится именно палач, а совсем не жертва. Поэтому всегда надо молиться за палачей — и в результате молитвы можно не сомневаться...

1-2-3-4-5-6


Волошин Максимилиан. Акварель.

Рисунок М.А. Волошина

Волошин Максимилиан. Акварель.




Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Максимилиана Александровича Волошина. Сайт художника.