Максимилиан Волошин Максимилиан Александрович Кириенко-Волошин  

Аудиостихи





 

З. Елгаштина. Коктебель и его легенды.




 

1-2

          Приехала Елизавета Сергеевна. Веселая, оживленная, она сохраняла в своих действиях легкость и беспечность парижской богемы, И у нас сразу все вышло.
          Как-то ночью ей захотелось арбуза. И она предложила мне пойти на базарную площадь, где, закрытая брезентом, лежала куча арбузов. На куче спал татарин. Разбудили его, сказали, что мы из дома Волошина, хотим купить арбуз. Татарин и не шевельнулся. “Бери сколько хочешь, кушай сколько хочешь”. Мы вытащили из-под него по арбузу. Вот такие истории приводили Максимилиана Александровича в восторг. Это было в его духе.
          Макс и все мы провожали пешком Елизавету Сергеевну по дороге на Узун-Сырт *(Узун-Сырт (“длинная спина”, татарск.) — плоскогорье к северо-востоку от Коктебеля. Видимо, имеется в виду перевал на его южном склоне, по которому идет дорога на Феодосию). Максимилиан Александрович с глубокой любовью долго прощался с ней.
          Максимилиан Александрович оставлял впечатление человека очень уравновешенного. Но он мог быть гневным и никогда не отступал от своих убеждений. Только раз я видела это. Кто-то из очень скромных людей сказал, что Максимилиан Александрович является представителем русской интеллигенции XIX века. От гнева он даже побагровел: “Никогда и ни в коем случае. Я — intellectuel”1 Тут в беседу вмешались и другие, и она пошла таким темпом, что я ничего не запомнила, а этот человек совершенно растерялся.
          “Москва — большая деревня”, — говорил Волошин, утверждая, что жить он может только в Коктебеле. Это мир чудес и воспоминаний о греческих поселениях IV века. Все мшистые яблони и груши на горах он считал остатками греческих садов. <...>
          Максимилиан Александрович придавал большое значение искусству танца как выражению общей художественной культуры народа. В статье “Бельведерский торс” (имеется у Марии Степановны, напечатано на машинке2) Максимилиан Александрович пишет: “Римляне лишь смотрели на танцы, греки танцевали сами”. И далее он сопоставляет две культуры: римскую “солдатскую” и культуру античного мира. Он ценил телодвижения человека как выражение его ритмического начала. Часто просил меня пройти вперед, а затем идти ему навстречу. Стоял и смотрел. В его восприятии я не шла, а ступала по земле. (Была в селении *(Речь идет о болгарской деревне Коктебель, давшей название курортному поселку) болгарка — Наташа Кашук. У нее была по-античному поставлена голова. В своем повороте она отвечала положениям головы античных статуй. Мария Степановна рассказывала в 46-м году, что каждый раз как они шли в селение, Макс просил ее: “Маруся, пойдем посмотрим на Наташу”.)
          Еще ярче Максимилиан Александрович воспринимал движение рук. Их струящийся ритм. Одно из его любимых мест — источник на Святой горе. Вода там холодная, водоем затенен. Здесь он всегда пил, причем отходил от водоема и стоял. Я должна была зачерпнуть воды и в чаше рук поднести ему. Говорил, что это и есть настоящее утоление жажды и из этого движения человека родилась античная чаша. Это неизменно повторялось каждый раз. (А на Кадыкое *(Кадыкой (“скала судьи”, татарск.) — теснина в скалах близ дороги из Коктебеля в Отузы, с родником) он никогда не пил, и я не танцевала там — темно и тесно.) Облака шли над морем, и я танцевала на склонах всех виноградников, в горах и степи.
          Максимилиан Александрович не любил классический танец, формы его казались ему мертвыми. Подлинный танец он видел в творчестве Дункан. А на мое движение, принимавшее Коктебель, смотрел он с какой-то радостью.
          О танце мы говорили с ним очень много. [Говорили и о музыке] Максимилиан Александрович порицал Чайковского за написание оперы “Евгений Онегин”. Он говорил, что стих Пушкина сам по себе так музыкален, что музыка его лишь портит, считал, что это святотатство. Сценическое искусство как-то вообще мало касалось Максимилиана Александровича3.
          В пейзажной живописи Максимилиан Александрович ставил на недосягаемую высоту художников Японии. Примером всегда приводил “Волну” Хокусаи.
          Ближайшие друзья Максимилиана Александровича были католиками, и сам он причислял себя к этой религии4. Мир для него был отделим от творца, но творение, “как зеркало”, говорил Максимилиан Александрович, отражает природу творца.
          Мне кажется, что философской мысли Максимилиана Александровича среди архитектурных образов ближе всего готика, отразившая предельное устремление ввысь человеческого духа.
          По возвращении в Ленинград я получила от Максимилиана Александровича фото с надписью:

И огню, плененному землею,
Золотые крылья развяжу.

          Этот цикл его <...> “песен” перекладывала на музыку Ю. Ф. Львова5.
          Как-то Максимилиан Александрович спросил, как я создаю свои рисунки. Я ответила, что это хореографические композиции. “Начинаю и перестаю что-либо понимать, пока не кончу”. Он сказал, что он так же работает, это совершенно правильно. Выходит это так же, как “вышел из дома и пришел”. <...>
          Максимилиан Александрович считал, что каждый должен сам постигать жизнь. А если жить чужими истинами, то от каждой из них человек еще больше глупеет6. А ведь в его доме все хотели истин.
          Максимилиан Александрович любил самые невероятные рассказы и сам сочинял их про своих гостей. Все образы были выпуклые, яркие и, в конце концов, — и похожие и непохожие на оригиналы. У Марии Степановны должен быть плакат, где Макс питается, а все живущие — это различные блюда7. Это подарок ко дню его рождения от группы художников. Максимилиан Александрович держит на вилке “плоть”. <...> Над головой у него летит какая-то игла, это сушеная корюшка — я.


          1 Противопоставление интеллигенции и “интеллектюэлей” находим в разрозненных набросках Волошина (без даты): “Интеллигенция” (в кавычках) — элемент пассивный, воспринимающий, узкий, считающий себя прогрессивным, и в то же время глубоко не то что консервативный, но косный. <...> Intellectuel — это человек, имеющий свой взгляд на мир и на явления культуры и взявший себе право стать в стороне от ходовых политических делений и общественных шаблонов” (ИРЛИ).
          2 Такой статьи в архиве Волошина не обнаружено. В статье “Скелет живописи” Волошин писал о бельведерском торсе как произведении античной скульптуры: “Самое поразительное в своем трагическом пафосе произведение, которое дошло до нас из Греции, — Ватиканский торс, лишено ног, рук и головы” (Весы. 1904. № 1).
          3 Мнение З. Елгаштиной, считающей, что “сценическое искусство мало касалось Максимилиана Александровича”, неверно. Волошиным написано около сорока статей, посвященных театру и танцу.
          4 Утверждение о том, что Волошин “причислял себя” к последователям католической религии, неправомерно. Скорее можно было говорить о пантеизме Волошина. Увлечение католичеством относится к раннему этапу “блужданий” поэта (1902—1907 гг.) А летом 1921 года А. М. Петрова записала в дневнике: “Говорила (Волошину. — Сост.), что моя цель “заразить” его православием, без чего силы его не разовьются правильно (как мыслителя); он и сам сознает, что идет к нему” (ИРЛИ).
          5 Речь о волошинском цикле “Алтари в пустыне”, два стихотворения из которого — “Сердце мира, солнце Алкиана...” и “Созвездия” — положила на музыку композитор Ю. Ф. Львова. Ею также написана музыка на стихи Волошина “О, как чутко, о, как звонко...”, “Эта светлая аллея...”, “Гностический гимн деве Марии”, последний сонет из венков сонетов “Lunaria”.
          6 В стихотворении Волошина “Бунтовщик” (1923) — из цикла “Путями Каина” — читаем: “Беда тому, кто убедит глупца! Принявший истину на веру — Ею слепенеет...”
          7 Имеется в виду шарж “Меню”, нарисованный А. Г. Габричевским.

1-2

Следующая глава.


Автопортрет Максимилиана Волошина

Рисунок М.А. Волошина

Волошин Максимилиан. Акварель.




Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Максимилиана Александровича Волошина. Сайт художника.