Максимилиан Волошин Максимилиан Александрович Кириенко-Волошин  

Аудиостихи




Главная > Воспоминания > "Мой дом раскрыт навстречу всехдорог..." > Л. Белозерская. Из книги "О, мед воспоминаний...".


 

Л. Белозерская. Из книги "О, мед воспоминаний...".




 

1-2

          Наступало лето, а куда ехать — неизвестно. В воздухе прямо носилось слово “Коктебель”. Многие говорили о том, что поэт Максимилиан Волошин совершенно безвозмездно предоставил все свое владение в Коктебеле в пользование писателей. Мы купили путеводитель по Крыму доктора Саркисова-Серазини1. О Коктебеле было сказано, что природа там крайне бедная, унылая. Прогулки совершать некуда. Даже за цветами любители ходят за много километров. Неприятность от пребывания в Коктебеле усугубляется еще тем, что здесь дуют постоянные ветры. Они действуют на психику угнетающе, и лица с неустойчивой нервной системой возвращаются после поездки в Коктебель еще с более расшатанными нервами. Цитирую вольно, но в основном правдиво.
           Мы с Михаилом Афанасьевичем над “беспристрастностью” доктора Саркисова-Серазини посмеялись, и, несмотря на “напутствие” друга Коли Лямина *(Николай Николаевич Лямин — друг семьи Булгаковых), который говорил: “Ну куда вы едете? Крым — это сплошная пошлость. Одни кипарисы чего стоят!” — мы решили: едем все-таки к Волошину. В поэзии это звучало так:

Дверь отперта. Переступи порог.
Мой дом открыт навстречу всех дорог

(М. Волошин. Дом поэта. 1926)

          В прозе же выглядело более буднично и деловито:
           “Прислуги нет. Воду носить самим. Совсем не курорт. Свободное дружеское сожитие, где каждый, кто придется “ко двору”, становится полноправным членом. Для этого же требуется: радостное приятие жизни, любовь к людям и внесение своей доли интеллектуальной жизни” (из частного письма М. Волошина, 24 мая 1924 г.).
           И вот через Феодосию — к конечной цели.
           В отдалении от моря — селение. На самом берегу — дом поэта Волошина.
           Еще с детства за какую-то клеточку мозга зацепился на всю жизнь образ юноши поэта Ленского: “всегда восторженная речь и кудри черные до плеч”. А тут перед нами стоял могучий человек, с брюшком, в светлой длинной подпоясанной рубахе, в штанах до колен, широкий в плечах, с широким лицом, с мускулистыми ногами, обутыми в сандалии. Да и бородатое лицо было широколобое, широконосое. Грива русых с проседью волос перевязана на лбу ремешком, — и похож он был на доброго льва с небольшими умными глазами. Казалось, он должен заговорить мощным зычным басом, но он говорил негромко и чрезвычайно интеллигентным голосом. Он и стихи так читал — без нажима, сдержанно, хотя писатель И. А. Бунин в своих воспоминаниях, кстати сказать, недоброжелательных по тону, говорит, что Волошин, читая свои стихи, “...делал лицо олимпийца, громовержца и начинал мощно и томно завывать. Кончив, сразу сбрасывал с себя эту грозную и важную маску...” (Скажу попутно: ничего деланного, нарочитого, наблюдая ежедневно Максимилиана Александровича в течение месяца, мы не заметили. Наоборот, он казался естественно-гармоничным, несмотря на свою экстравагантную внешность.)
           В тени его монументальной фигуры поодаль стояла небольшая женщина в тюбетейке на стриженых волосах — тогда стриженая женщина была редкостью. Всем своим видом напоминала она курсистку начала века с Бестужевских курсов. Она приветливо нам улыбнулась. Это — Мария Степановна, жена Максимилиана Волошина.
           За основным зданием, домом поэта, в глубине стоит двухэтажный дом, а ближе — тип татарской сакли — домик без фундамента, давший приют только что женившемуся Леониду Леонову и его тоненькой, как тростиночка, жене2, которая мило пришепетывает, говорит “черефня” вместо черешня, да и сам Леонид Максимович не очень-то дружит с шипящими. Нам с Михаилом Афанасьевичем это нравится, и мы между собой иногда так разговариваем.
           Нас поселили в нижнем этаже дальнего двухэтажного дома. Наш сосед — поэт Георгий Аркадьевич Шенгели, а позже появилась и соседка, его жена, тоже поэтесса, Нина Леонтьевна3, если память меня не подводит. Очень симпатичная женственная особа.
           Приехала художница Анна Петровна Остроумова-Лебедева со своим мужем Сергеем Васильевичем Лебедевым, впоследствии прославившим свое имя ученого-химика созданием синтетического каучука. Необыкновенно милая пара. Она — маленькая, некрасивая, но обаятельная; он — стройный, красивый человек. Всем своим обращением, манерами они подтверждали истину: чем значительней внутренний багаж человека, тем добрее, шире, снисходительней он по отношению к другим людям (на протяжении всей жизни эта истина не обманула меня ни разу).
           Если сказать правду, Коктебель нам не понравился. Мы огляделись: не только пошлых кипарисов, но вообще никаких деревьев не было, если не считать чахлых, раскачиваемых ветром насаждений возле самого дома Макса. Это питомцы покойной матери поэта Елены Оттобальдовны (в семейном быту называемой “Пра”). Какую радость испытала бы она, доведись ей увидеть густой парк, ныне окружающий дом. Когда я смотрю на современную фотографию дома поэта, утопающего в зелени, меня не оставляет мысль о чуде.
           Итак, мы огляделись: никаких ярких красок, все рыжевато-сероватое. “Первозданная красота”, по выражению Максимилиана Александровича. Как он любил этот уголок Крыма! А ведь немало побродил он по земле, немало красоты видел он и дома, и за границей. Вот он у себя в мастерской, окна которой выходят на самое море (и подумать только — никогда никакой пыли).
           Он читает стихи.

Старинным золотом и желчью напитал
Вечерний свет холмы. Зардели, красны, буры,
Клоки косматых трав, как пряди рыжей шкуры,
В огне кустарники, и воды как металл.

(Из цикла “Киммерийские сумерки”)

          Мы слушаем. Мы — это Анна Петровна Остроумова-Лебедева, Дора Кармен, мать теперь известного киноработника4, Ольга Федоровна Головина5, я и еще кто-то, кого не помню. Но ни Леонова, ни Шенгели, ни Софьи Захаровны Федорченко, ни Михаила Афанасьевича на этих чтениях я не видела.
           Этим я напоминаю о том, что жадного тяготения к поэзии у Михаила Афанасьевича не было, хотя он прекрасно понимал, что хорошо, а что плохо, и сам мог при случае прибегнуть к стихотворной форме. Помню, как-то, сидя у Ляминых, Михаил Афанасьевич взял книжечку одного современного поэта и прочел стихотворение сначала как положено — сверху вниз, а затем снизу вверх. И получился почти один и тот же смысл.
           — Видишь, Коля, вот и выходит, что этот поэт вовсе и не поэт, — сказал он...
           ...Просыпаясь в Коктебеле рано, я неизменно пугалась, что пасмурно и будет плохая погода, но это с моря надвигался туман. Часам к десяти пелена рассеивалась, и наступал безоблачный день. Длинный летний день...
           Конечно, мы, как и все, заболели типичной для Коктебеля “каменной болезнью”. Собирали камешки в карманы, в носовые платки, считая их по красоте “венцом творенья”, потом вытряхивали свою добычу перед Максом, а он говорил, добродушно улыбаясь:
           — Самые вульгарные “собаки”!
           Был низший класс — собаки, повыше — лягушки и высший — сердолики.
           Ходили на Карадаг. Впереди необыкновенно легко шел Максимилиан Александрович. Мы все пыхтели и обливались потом, а Макс шагал как ни в чем не бывало, и жара была ему нипочем. Когда я выразила удивление, он объяснил мне, что в юности ходил с караваном по Средней Азии.

Карадаг — потухший вулкан.
Из недр изверженным порывом,
Трагическим и горделивым,
Взметнулись вихри древних сил...
6

          Такие строки у Волошина.
           Зрелище величественное, волнующее. Застывшая лава в кратере — да ведь это же химеры парижской Нотр Дам. Как сладко потянуло в эту живописную бездну!
           — Вот это и есть головокружение, — объяснил мне Михаил Афанасьевич, отодвигая меня от края.
           Он не очень-то любил дальние прогулки. Кроме Карадага мы все больше ходили по бережку, изредка, по мере надобности, купаясь. Но самое развлекательное занятие была ловля бабочек. Мария Степановна снабдила нас сачками.
           Вот мы взбираемся на ближайшие холмы — и начинается потеха. Михаил Афанасьевич загорел розовым загаром светлых блондинов. Глаза его кажутся особенно голубыми от яркого света и от голубой шапочки, выданной ему все той же Марией Степановной.
           Он кричит:
           — Держи! Лови! Летит “сатир”!
           Я взмахиваю сачком, но не тут-то было: на сухой траве здорово скользко и к тому же покато. Ползу куда-то вниз. Вижу, как на животе сползает Михаил Афанасьевич в другую сторону. Мы оба хохочем. А “сатиры” беззаботно порхают себе вокруг нас.
           Впоследствии сестра Михаила Афанасьевича Надежда Афанасьевна рассказала, что когда-то, в студенческие годы, бабочки были увлечением ее брата, и в свое время коллекция их была подарена Киевскому университету.
           Уморившись, мы идем купаться. В самый жар все прячутся по комнатам. Ведь деревьев нет, а значит, и тени нет. У нас в комнате не жарко, пахнет полынью от влажного веника, которым я мету свое жилье.


          Воспоминания Любови Евгеньевны Белозерской (1898— 1987) — второй жены писателя М. А. Булгакова — написаны в 1968 году.
           Текст — по машинописной копии, переданной Л. Е. Белозерской составителям сборника.

           1 См. об упомянутом Л. Е. Белозерской путеводителе по Крыму в 5-м примечании к воспоминаниям И. Березарка.
           2 Жена писателя Леонида Максимовича Леонова — Татьяна Михайловна Сабашникова (1903—1979).
           3 Нина Леонтьевна Манухина (1893—1980) — поэтесса, вторая жена Г. А. Шенгели.
           4 Речь о Дине Львовне Кармен. Ее сын — известный кинодокументалист Роман Лазаревич Кармен (1906—1978).
           5 Головина Ольга Федоровна (1890—1974) — служащая, дочь председателя Государственной думы.
           6 Строки из стихотворения Волошина “Карадаг” (1918).

1-2

Предыдущая глава.


Рисунок М.А. Волошина

Автопортрет Максимилиана Волошина

Рисунок М.А. Волошина




Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Максимилиана Александровича Волошина. Сайт художника.