Максимилиан Волошин Максимилиан Александрович Кириенко-Волошин  

Аудиостихи





 

М. Волошин. Дело Н. А. Маркса.




 

1-2-3-4-5-6

          Так было и теперь. Я предоставил ротмистру Стеценко говорить жестокие и кровожадные слова до тех пор, пока в нем самом под влиянием моей незримой, но очень напряженной молитвы не началась внутренняя реакция, и он сказал: “Если Вы хотите его спасти, то прежде всего Вы не должны допускать, чтобы он попал в мои руки. Сейчас он сидит у коменданта. И это счастье, потому что если бы он попал ко мне, то мои молодцы с ним тотчас расправились бы, не дождавшись меня. А теперь у Вас есть большой козырь: я сегодня получил тайное распоряжение от начальника судной части генерала Ронжина о том, чтобы всех генералов и адмиралов, взятых в плен, над которыми тяготеет обвинение в том, что они служили у большевиков, немедленно препровождать на суд в ставку в Екатеринодар. Поэтому завтра с утра напомните мне, чтобы я протелефонировал к себе в контрразведку, а сами поезжайте к генералу такому-то, чтобы он переправил Маркса в Екатеринодар на основании приказал ген[ерала] Ронжина... Вот возьмите выписку об этом приказе — его еще не знают в городе”.
          Мы заснули... А на следующее утро все пошло как по маслу, как мне накануне продиктовал начальник контр разведки.
          Через два дня у пристани в порту стоял транспорт “Мечта” — очень высокий (нагруженный), и на самом верху сходни стоял человек с высоким лбом, круглым подбородком, лицом военного типа и говоривший отрывочным, резким голосом: “Ну, подобных господ надо расстреливать без суда, тут же на месте”. Слова, несомненно, относились к ген[ералу] Марксу. “Кто это?” — спросил я. “Это — Пуришкевич — член Гос[ударственной] думы”, — ответил спрошенный.
          Так я взошел на военный транспорт. Вечером, когда транспорт был уже в пути, ко мне подошел офицер и рекомендовался пом[ощником] командира транспорта и сказал:
          — Господин Волошин, не согласитесь ли Вы принять участие в литературн[ом] вечере, который сегодня предполагается в кают-компании? У нас на борту находится редкий гость — Владимир Митрофанович Пуришкевич, он обещал сказать нам речь о положении в России в настоящую минуту.
          — Но только познакомьте меня предварительно с Пуришкевичем.
          Он сейчас же представил нас друг другу, и я попросил у Пуришкевича позволения читать стихи раньше его речи, на что он с большой готовностью согласился.
          Палубу обтянули парусами и таким образом сделали защищенной — так что для чтения и для речей было очень уютное и замкнутое пространство. Я прочел всю серию моих последних стихов о Революции. Среди них цикл “Личины” (“Матрос”, “Красногвардеец”, “Русская Революция” и т. д.). Пуришкевич пришел в полный восторг и говорил: “Вы пишете такие стихи! И сидите где-то у себя в Коктебеле? И их никто не знает? Да эти стихи надо было в миллионах экземпляров по всей России распространить... Да знаете, вот эти добровольческие “Осваги” — их надо было бы всех позакрывать. А вместо них издать книжку Ваших стихов — вот наша сила”.
          Любопытно, что в это самое время на другом полюсе, в Москве, полярный Пуришкевичу человек — [...]1 — писал про эти же мои стихи: “Вот самые лучшие, несмотря на контрреволюционную форму, стихи о русской революции”. Этим совпадением мнений Пуришкевича и [...] я горжусь больше всех достижений в русской поэзии: в момент высшего напряжения гражданской войны, когда вся Россия не могла столковаться ни в чем, найти такие слова, которые одинаково затрагивали и белых, и красных2, и именно в определении сущности русской революции. Тогда становится совершенно понятным, каким образом в Одессе и белые и красные начинали свои первые прокламации к народу при занятии Одессы цитатами из моих стихов.
          После окончания чтения я чувствовал себя героем вечера. Ко мне подошел командир транспорта: “Вы, наверное, не имеете у нас, где поспать. Я свою каюту уже уступил Влад[имиру] Митрофановичу. Но там есть еще кушетка. Если Вы ничего не имеете против, то я буду очень рад предложить воспользоваться ею”.
          Я, конечно, только обрадовался, получив на эту ночь Пуришкевича в полное свое распоряжение. Мы с ним проговорили если не всю ночь, то по крайней мере полночи.
          Меня очень интересовали его взгляды:
          — Я знаю, Вл[адимир] Митр[офанович], что Вы были постоянно монархистом. Но теперь — в настоящую минуту (июль 1919) — неужели Вы настаиваете на возвращении к власти династии Романовых?
          — Нет, только не эта скверная немецкая династия, которая уже давно потеряла всякие права на престол.
          — Но кто же тогда?
          — В России сохранилось достаточно потомков Рюрика, которые сохранили моральную чистоту рода гораздо более, чем Романовы. Хотя бы Шереметьевы!
          Он не назвал только, кого из Шереметьевых он имел в виду.
          На след[ующее] утро мы были в Новороссийске3. Вся гавань была полна французскими и английскими военными судами, сплошь покрытыми флагами, — флот праздновал заключение мира с Германией4. Я так далеко за эти годы отошел от военных настроений, что понял, но не почувствовал этого события, которое для меня столько лет было целью всех мечтаний и ожиданий, но я был в настоящую минуту слишком занят текущим...
          Я шел вдоль главной улицы Новороссийска — по Серебряковской, — и мне кто-то сказал: “А как же Вы доберетесь до Екатеринодара? Туда ведь с большим трудом впускают, и официальная процедура очень длинна и канительна?”
          В это время я поднял глаза, и взгляд мой упал на дощечку: “Комендант города”. Я прекрасно понимал, что разрешение въезда в Екатеринодар зависит вовсе не от этого коменданта — а от железнодорожного. И, чтобы увидеть его, надо ехать на вокзал, отстоящий от города версты на три. Но у меня за эти дни создалась привычка объяснения с комендантами. Поэтому я завернул в комендатуру и вызвал адъютанта. Я был уже настолько опытен, что знал эти приемы. Ко мне вышел молодой офицер и сказал:
          — Час приема уже кончился. Комендант занят и сегодня никого ни по каким делам не принимает.
          — Я прошу Вас только доложить ему мое имя: скажите, что с ним хочет говорить поэт Максимилиан Волошин.
          Через несколько минут офицер вернулся торопливым шагом: “Господин комендант просит Вас к себе”. По его тону и интонации я понял, что коменданту почему-то очень важно видеть меня. Может быть, гораздо важнее, чем мне его. В полутемной комнате я увидел пожилого полковника, который сделал несколько шагов мне навстречу. Лицо его было мне совершенно незнакомо.
          — Вы поэт Волошин? Вы меня совсем не знаете. Но три месяца назад мы жили на одной улице. Вы жили тогда на Нежинской улице, дом номер 36. Я уехал из Одессы с эвакуацией французов. А семья осталась. Ради Бога — расскажите, что там творилось после. Я знаю, что Вы оставались в Одессе после отхода добровольцев.
          Я ему рассказал вкратце об одесских событиях, потом — что на Нежинской все было сравнительно тихо. Квартир не реквизировали, арестов не было...
          Затем я изложил ему мою просьбу о двойном пропуске в Екатеринодар. И он был тут же написан.
          Так мы путешествовали с Ек[атериной] Влад[имировной], не отставая от арестованного Маркса. До сих пор моя задача заключалась только в этом: в способах доставать пропуск для нас обоих.
          Казалось часто, что события так сгрудились, что дальше нам прохода нет. Но я был настойчив и часто каким-то сновидением угадывал, куда ведет наша дорога. Все наше путешествие было рядом непрерывных счастливых случайностей. И я всегда угадывал нужные события верно.
          В Екатеринодаре все пошло по-иному. До сих пор это было путешествие через неостывшие поля сражений.
          Екатеринодар была маленькая казацкая станица, по случайностям гражданской войны принявшая в себя весь старый Петербург с его департаментами, чиновниками, генералитетом и т. д.
          Все жили и толпились тесно и торопливо. Каждую минуту встречались люди самых разнообразных сфер и областей жизни.
          Прежде всего я начал обход всех добровольческих генералов. Мой общий вид, в котором я попал в эти странствия, — длинная белая рубашка, волосы, перевязанные ремешком, сандалии на деревянной подошве, как тогда все носили у добровольцев, — все это среди чинных и единообразных рядов армии и канцелярий производило впечатление ошеломляющее. И это не было мне невыгодно: меня не заставляли безнадежно ожидать в генеральских приемных. Я обошел всех деникинских генералов, начиная с Лукомского, Драгомирова, Романовского и кончая Ронжиным. С ним я виделся не однажды, а довольно часто и регулярно. Он был начальником судной части, и дело Маркса шло через его руки.
          Мой день проходил в Екатеринодаре обычно: все утро в присутственных местах, канцеляриях и по генералам.
          Из своих старых друзей я нашел здесь Лилю (Черубину) и Лемана. Леман меня познакомил с георгиевским генералом Верховским5, который и приютил меня в своей комнате, в каком-то военном общежитии, где жило много военных. Генерал был немного потерянный, одинокий, без присмотра, любивший выпить и для этого державший на солнце на подоконнике целые серии крепких и слабых настоек на горных южных и кавказских травах. Из более поздних екатеринодарских знакомых мне помнится министр гражданской юстиции — не помню его фамилии.
          Не удалось мне совсем познакомиться с генералом Деникиным. Одну ночь мы провели в очень увлекательной беседе с м[исте]ром Гарольдом Вильямсом6— мужем А. Н. Тырковой, моим старым знакомым по Петербургу и по писательским кругам. Он говорил с увлечением и иронией о современных событиях в Европе и о гражданской войне в России. В разговоре с ним мы пили и выпили неумеренно несколько бутылок кавказского вина. У меня оно разразилось сильнейшим расстройством желудка, так что мне пришлось много раз бегать в туалет. Но все прошло так же быстро, как и началось.
          Чтобы повидаться и получить аудиенцию у Деникина, я рассчитывал на Шульгина *(Шульгин Василий Витальевич (1878—1976) — политический деятель, монархист, писатель). Но его в Екатеринодаре не было — он куда-то уехал с морской экспедицией. Проф[ессора] Новгородцева *(Новгородцев Павел Иванович (1866—1924) — юрист, философ, публицист), на которого я тоже рассчитывал, тоже не было на месте. Так что все мои лестницы для подъема к вершине власти оказались отсутствующими.
          Судьба Маркса была такова: в первый вечер прибытия в Екатеринодар его поместили в какой-то, в обычное время — прекрасной, гостинице, теперь отведенной для арестованных. Она была переполнена, и ему пришлось поместиться в каком-то коридоре. У него был припадок грудной жабы, и потому его на след[ующий] день перевезли в тюремную больницу. Это было прекрасно.
          Тюремная больница была за городом. Это был широкий деревянный барак, окруженный дерев[янной] тюремной оградой, внутри которой было неск[олько] старых деревьев, которых вообще много в окрестностях Екатеринодара. Больные-заключенные проводили большую часть дня в этом саду. Екатерине Владимировне никто не препятствовал часами сидеть с мужем. Для Маркса открывалась широкая возможность человеческих наблюдений среди соарестованных — военных различных чинов, возрастов и судеб.
          — Вот обратите внимание на этого Черномазова, — показывал он мне. — Это человек, пользующийся большим вниманием женщин: с ним вместе живет в тюрьме эта цыганка. Ее несколько раз силой выселяли отсюда. Но она перелезает через забор и снова здесь. Очень настойчива. И страстно его любит. И притом, заметьте, у него очень страшная рана: пуля проникла ему в половые органы и совершенно лишила его мужских способностей. И вот, несмотря на это, такая неотвязная привязанность. Они все сейчас ждут над собой суда и удивляются, почему мое дело идет так быстро.
          Но, на мой взгляд, дело Маркса вовсе не шло быстро. Военно-полевой суд было очень трудно составить. Для того, чтобы судить полного генерала, необходимо было, чтобы председательствовал в комиссии тоже полный генерал. Между тем в Добровольческой армии, при отсутствии чинопроизводства, полных генералов совсем не было. Генерал-майорами, генерал-лейтенантами — хоть пруд пруди, а полных генералов — ни одного. Наконец наметили одного — старенького генерала Экка *(Экк Эдуард Владимирович — генерал от инфантерии) (у нас с мамой когда-то жили летом его жена и дочь). Но его не было в Екатеринодаре.


          1 “Полярный Пуришкевичу человек” — по-видимому, Л. Д. Троцкий. В письме Волошина к Цетлиным от 5 апреля 1920 года сказано: “Мне передавали несколько месяцев тому назад, что в “Правде” была статья Троцкого (слово зачеркнуто, но угадать можно. — Сост.) обо мне, где он называл меня самым крупным из современных поэтов” (цит. по копии, снятой В. Купченко с оригинала в архиве М. С. Волошиной в конце 60-х годов).
          2 Ср. Размышления Волошина о “словах, которые одинаково затрагивали и белых, и красных”, с аналогичными суждениями в его автобиографии “по семилетьям” (с. 33).
          3 В Новороссийск Волошин прибыл 29 июня 1919 г.
          4 28 июня 1919 года странами Антанты был подписан Версальский мирный договор с Германией.
          5 Петр Владимирович Верховский, по воспоминаниям Волошина “георгиевский генерал”, по другим данным был контрадмиралом.
          6 Гарольд Вильямс (1876—1928) — журналист и лингвист. Его жена — Ариадна Владимировна Тыркова (1869—1962) — писательница, одна из лидеров кадетской партии.

1-2-3-4-5-6


Максимилиан Волошин. Пейзаж.

Портрет работы А. Головина. Санкт-Петербург, 1909. Литография Н. Кадушина

Линогравюра работы Е. Кругликовой. 1921




Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Максимилиана Александровича Волошина. Сайт художника.