Максимилиан Волошин Максимилиан Александрович Кириенко-Волошин  

Аудиостихи




Главная > О творчестве > Проза > Дневники > Дневник. 1901-1903 г


 

Дневник. 1901-1903 г




 

5. 15 июля. Аяччио*.

          Вчера случайно с мыслью: “А ну-ка, что откроется?” — я развернул Ницше 1. И то, что я прочел, с первых же шагов поразило меня, как мой собственный портрет.
          “Человек с объективным умом не более как зеркало... Все, что остается в нем от своего “я”, кажется ему случайным, часто своевольным, а еще далее беспокойным. Он только тогда чувствует себя самим собой, когда анализирует, отражает посторонние образы и события.
          Вспомнить о “самом себе” стоит ему напряжения, и нередко воспоминание его бывает неверным. (Поразительно!) Он легко смешивает себя с другими (источник всех моих недоразумений с людьми), ошибается в том, что ему нужно, и только в одном этом случае ум его непроницателен и он относится небрежно к делу... Может быть, его мучает нездоровье или странные, замеченные им отношения между женой и верным другом, и вот он принуждает себя размышлять о своем собственном мучении, но все напрасно! Его мысль сейчас же удаляется от этого предмета и стремится к обобщению (ужасно верно), и завтра он точно так же не будет знать как выйти из затруднения, как не знал вчера. Он отвык относиться серьезно к самому себе и потерял напрасно время и вот он веселится не потому, что у него нету никакой нужды, но потому, что он не находит никаких ясных доказательств своей нужды. Он случаю и жизненному опыту с веселым и простодушным гостеприимством, обыкновенно сам идет навстречу каждому, принимает все, что касается его лично; его благосклонность неразборчива, его беззаботность относительно “да” и “нет” опасна, ибо как много таких случаев, где ему приходится страдать от этих своих добродетелей и как человек он часто делается Caput mortuum (“Мертвая голова” (лат), у алхимиков — остаток, отходы химической реакции.) своих добродетелей.
          Если захотите, чтобы он полюбил или возненавидел — я разумею здесь любовь и ненависть в том смысле, как понимают эти чувства женщина и животное, — то он делает то, что может, и дает столько, сколько может. Но не должно удивляться, если он дает немного, потому что именно в этом случае он оказывается не самим собой, а хрупким, сомнительного достоинства, ломким. Его любовь — любовь вынужденная, его ненависть искусственна и скорее напоминает собою un four de force (Усилие, напряжение (франц.)), она немножко тщеславна и преувеличенна (и это все верно!).
          Он бывает самим собой только до тех пор, пока остается объективным: только держась своего бодрого обобщения, он бывает “натурой” и “натуральным”.
          Его все отражающая, как зеркало, и, так сказать, вечно приноравливающаяся душа уже не может давать утвердительных ответов, ни отрицать; он не дает никаких приказаний, но вместе с тем и ничего не разрушает.
          “Je ne meprise presque rien” (Я почти ничего не презираю (франц.)). Presque — почти, говорит он вместе с Лейбницем2: обратите внимание на это слово presque — и разберите его хорошенько!
          Он не такой человек, который мог бы служить примером; он не идет впереди кого-нибудь, а также и не следует за кем-нибудь; он обыкновенно стоит слишком далеко, как будто бы у него есть основательные причины на то, чтобы не приставать ни к партии “добра”, ни к партии “зла”.
          Когда его смешивали, в течение столь долгого времени, с философом, с этим цезарским ликтором и полицейским культуры, то этим делали ему слишком много чести и проглядели в нем самое существенное: он — орудие, род невольника, хотя, конечно, невольника высшего сорта, но сам по себе он — ничто, presque rien (Почти ничего (франц.))! Человек с объективным умом это орудие (инструмент) — скоро портящееся и теряющее свой блеск орудие из желтой меди, художественно сделанное зеркало, которое нужно беречь и ценить; но у него нет конечной цели, он не научит тому, как выйти откуда-нибудь или подняться наверх; он не такой человек, который бы служил дополнением к другим людям и который истолковывает то, что остается нам неизвестным в нашем существовании; он не заключение, но уже никак не начало, не порождение и не первая причина; в нем нет ничего твердого и сильного, стоящего крепко — нет свойств повелителя: он не более как сделанный из мягкой массы, дутый, с тонкими стенками, беспрестанно изменяющий форму сосуд. Его сначала нужно наполнить каким-нибудь содержанием или вместимым, чтобы затем уже по нему принять свою форму — объективно это человек без вместимого и содержимого, человек, лишенный своего “я”.
          Поэтому он не имеет никакого значения для женщин и не пользуется никогда у них успехом”.
          Вот... Портрет настолько близок и схож, что я не отрываясь прочел три раза и с каждым разом я все больше убеждался в том, что это я. Многое здесь очень нелестно для меня, но справедливо.
          Такие люди очень часто дают иллюзию сильной индивидуальности потому, что они не похожи на других. Это мне случалось замечать. “Я — губка” — это то же, что “я — зеркало” и вполне совпадает с сосудом.
          “Я — зритель. Мир — музей” — это тоже согласуется с Ницше, потому что его тип — это отражение мира. Да. Я принимаю эту характеристику со всеми ее жестокими правдами.
          У меня нет непосредственного чувства “добра” и “зла”. Я отношусь к ним с одинаковым интересом. Я не вижу ничего, что бы меня инстинктивно отталкивало в “зле”. Единственное инстинктивное чувство, близкое к этим понятиям, которое живет во мне, — это чувство “оскорбленного права” — это уже следствие внешних воздействий русской действительности.
          “Нет добра и зла” — для меня это не вывод, а откровенность.


* Аяччо — главный город и порт острова Корсика (департамент Франции), родина Наполеона I.
1 Развернул Ницше. — Далее следуют цитаты из книги Ф. Ницше “По ту сторону добра и зла” (1866) — произведения, “открытого” Волошиным для себя в Средней Азии в конце 1900 г.
2 Лейбниц Готфрид Вильгельм (1646—1716) — немецкий философ-идеалист, математик, физик, языковед.


М.А. Волошин, Париж, 1905.

Яков Александрович Глотов (1877-1938)

z


6. 25 июля. Неаполь.

Это я написал третьего дня, сидя на площади Plebescito в кафе. Это отголосок разговора с А. В. Гольштейн в вечер ее возвращения из Савойи...

7. 9 августа. Неаполь.

Буду продолжать. Мне бы хотелось поскорее перейти к тому, что было этойвесной и что еще теперь не кончилось, Но надо досказать историю моегопервого грехопадения. Я встретился с той женщиной еще раз. Это былопосле возвращения из...

8. Paris. 9 сентября.

Теперь мне хочется припомнить по порядку все, что было прошлой весной перед моим отъездом. Все завязалось во время той знаменательной прогулки в Монмартр, которой мы с Косоротовым придавали потом в Неаполе такое почти мистическое значение. Но это были его события..






Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Максимилиана Александровича Волошина. Сайт художника.