Максимилиан Волошин Максимилиан Александрович Кириенко-Волошин  

Аудиостихи




лозоплетение
Главная > Воспоминания > "Мой дом раскрыт навстречу всехдорог..." > Н. Чуковский. Из книги "Литературные воспоминания".


 

Н. Чуковский. Из книги "Литературные воспоминания".




 

          <...> Я снова приехал в Коктебель через восемь лет после первого моего посещения — в июле 1932 года. Ехал я на этот раз один, без жены, и не в гости к Максу, а по путевке в дом отдыха Литфонда. К тому времени дом Макса был уже домом Литфонда — за Волошиным оставался только второй этаж, где помещалась мастерская Макса. Все это произошло по воле самих Волошиных. Соседний дом, дача Юнга, тоже принадлежал теперь Литфонду. Обоими этими домами распоряжалось Московское отделение Литфонда. У Литфонда был еще и третий дом в Коктебеле — бывшая дача Манасеиной. Этой дачей распоряжалось Ленинградское отделение Литфонда, и я как ленинградец поселен был в ней.
          Когда я проезжал через Москву, кто-то, кажется, Иван Катаев *(Катаев Иван Иванович (1902—1939) — писатель), попросил меня передать Максу, что его стихи идут в одном из ближайших номеров “Нового мира”1. Таким образом, я вез в Коктебель радостную для Макса весть. За последние годы Макс писал мало, и речь шла о тех самых стихах, которые я слышал в начале двадцатых годов. Они все еще не были напечатаны. Постоянная жизнь в Коктебеле, вдали от литературных центров, мешала стареющему Максу завязать связи с крепнувшей молодой советской литературой. За восемь лет, с 1924 года по 1932-й, интеллигенция прошла огромный путь развития, а Макс, у которого, безусловно, были все данные, чтобы принять в этом развитии участие, остался в стороне, законсервированный среди коктебельских гор и пляжей.
          Приехав в Коктебель, я сразу понял, что он тяжело болен. За несколько дней до моего приезда у него был удар. Я поспешил к нему.
          Макс, необычайно толстый, расползшийся, сидел в соломенном кресле. Дышал он громко. Он заговорил со мной, но слов его я не понял — после удара он стал говорить невнятно. Одна только Марья Степановна понимала его и в течение всей нашей беседы служила нам как бы переводчиком.
          При всем том он был в полном сознании. Когда я сказал ему, что стихи его пойдут в “Новом мире”, лицо его порозовело от радости. Снова и снова почти нечленораздельными звуками просил он меня повторять привезенную мною новость.
          Через несколько дней у него был второй удар, и он умер2.
          Он лежал в саду перед своим домом в раскрытом гробу Гроб казался почти квадратным — так широк и толст был Макс. Лицо у него было спокойное и доброе, — седая борода прикрывала грудь. Мы узнали, что он завещал похоронить себя на высоком холме над морем, откуда открывался вид на всю коктебельскую долину3. Гроб поставили на телегу, и маленькая процессия потянулась через накаленную солнцем степь. До подножия холма было километра три, но мы сделали гораздо больший путь, так как обогнули холм кругом — с той стороны подъем на холм был легче. И все же лошадь на холм подняться не могла, и метров двести вверх нам пришлось нести гроб на руках.
          Это оказалось очень трудным делом. Макс в гробу был удивительно тяжел, а мужчин среди провожающих оказалось только пятеро — Габричевский, чтец Артоболевский, писатель Георгий Петрович Шторм и я. Кто был пятый, я забыл. Солнце жгло немилосердно, и, добравшись до вершины, мы были еле живы от усталости.
          Отсюда мы увидели голубовато-лиловые горы и мысы, окаймленные белой пеной прибоя, и всю просторную, налитую воздухом впадину коктебельской долины, и далекий дом Волошиных с деревянной башенкой, и даже дельфинов, движущихся цепочкой через бухту. Знойный воздух звенел от треска цикад в сухой траве. Могильщики уже вырыли яму, гроб закрыли крышкой и опустили в светло-рыжую сухую глину. Чтец Артоболевский, высокий, худой, в черном городском пиджачном костюме, прочел над могилой стихотворенье Баратынского “На смерть Гёте”:

Предстала, и старец великий смежил
Орлиные очи в покое;
Почил безмятежно, зане совершил
В пределе земном всё земное!
Над дивной могилой не плачь, не жалей,
Что гения череп — наследье червей...
И мы поплелись вниз с холма.

          <...> И плывет дом Макса через время, как кораблик, — с ветхой деревянной “вышкой”, с ветшающими лестницами, балконами, перилами. Кругом кипит уже совсем другая жизнь — строятся новые дома, растут новые люди, открываются новые санатории и дома отдыха, бегут автомобили по новому шоссе, соединяющему Феодосию с Ялтой. И литература давно уже новая. И в нижнем этаже, принадлежащем Литфонду, сменяются все новые и новые жильцы. А мастерская Макса все такая же — блестят корешки книг, стоит гипсовая голова египетской богини Таиах, пахнет пылью, старым деревом, рассохшимся на солнце. А за окнами мастерской — то, что гораздо неизменнее, чем она сама: море. <...>


          Отрывок из книги Николая Корнеевича Чуковского “Литературные воспоминания” дается по публикации: Чуковский Н. Коктебель. — Нева. 1983. № 7.
          1 В журнале “Новый мир” в 30-е годы стихи Волошина так и не появились.
          2 Волошин умер 11 августа 1932 года.
          3 И. Ф. Любицкий *(Любицкий Иван Федорович — литератор) свидетельствовал: “Местные жители — татары — говорят: “На верху Карадага есть могила магометанского святого, а на этой вершине — могила Волошина — русского святого” (Любицкий И. Ф. Кое-что из воспоминаний старика. Л., 1940. — ГПБ, ф. 447, ед. хр. 4).

Предыдущая глава.

Следующая глава.


Волошин Максимилиан. Пейзаж.

Акварель Максимилиана Волошина.

Волошин Максимилиан. Акварель.




Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Максимилиана Александровича Волошина. Сайт художника.