Максимилиан Волошин Максимилиан Александрович Кириенко-Волошин  

Аудиостихи




Думаете где купить сковородку: сковородки.


 

К. Чуковский. Из "Чукоккалы".




 

          Летом 1923 года мы с Евгением Замятиным жили в Коктебеле в доме поэта Максимилиана Волошина. Волошин написал в Чукоккале такое четверостишие:

Вышел незваным, пришел я непрошеным,
Мир прохожу я в бреду и во сне...
О, как приятно быть Максом Волошиным —
Мне!

          Четверостишие перекликается со стихотворением Валерия Брюсова, где есть строка: “Хотел бы я не быть Валерий Брюсов”1.
          Следующей весной Волошин приехал в Ленинград. Друзья, гостившие у него в Коктебеле, собрались 2 мая 1924 года в квартире поэтессы Марии Шкапской и, чествуя поэта, занялись сочинением буриме. Буриме — стихотворение с заранее заданными рифмами. Нам были предложены Волошиным такие рифмы: Коктебель, берегу (существительное), скорбели, берегу (глагол), Крыма, клякс (или загс), Фрима *(жена Антона Шварца *(Шварц Антон Исаакович (1896—1954) — артист-чтец, пропагандист русской и советской классики)), Макс.
          На ленинградском сборище у Шкапской он тоже сочинил буриме:

Не в желто-буром Коктебеле,
Не на бесстыжем берегу,
И радовались, и скорбели
(Я память сердца берегу) —
Благопристойнейшая Фрима
И всеобрюченнейший Макс —
О том, что непристойность Крыма
Еще не выродилась в загс.

          Когда мы прочитали вслух все написанные нами буриме, первый приз получил Евгений Замятин. Его буриме сохранилось в Чукоккале:

В засеянном телами Коктебеле,
На вспаханном любовью берегу,
Мы о не знающих любви скорбели.
Но точка здесь. Я слух ваш берегу.
Под африканским синим небом Крыма
Без ватных серых петербургских клякс
Нагая светит телом Фрина* — Фрима,
И шествует, пугая женщин, Макс.


*Греческая гетера, жившая
в IV в. до н. э. Была натурщицей
знаменитого древнегреческого
скульптора Праксителя и
живописца Апеллеса.

          “Макс” действительно каждый день в определенный час выходил в одних трусах2, с посохом и в венке на прогулку по всему коктебельскому пляжу — от Хамелеона до Сердоликовой бухты.
          В один из приездов Максимилиана Волошина в Петроград он подарил мне свою акварель с такой надписью:
          “Дорогой Корней Иванович, спасибо за все: книги, письма, заботу, любовь. Ждем Вас в Коктебеле. Сердце, время, мысли разорваны между людьми и акварелями. Вид пера и чернил отвратителен (до осени).
          Максимилиан Волошин 18. VII. 1924”.

          Я предложил Волошину высказать свое мнение о Некрасове.

“О Некрасове”

          Некрасова ценю и люблю глубоко. Любимые стихи: “Вчерашний день, часу в шестом...”, “Песня про Якова Верного...”, “Адмирал-Вдовец...”, “Я покинул кладбище унылое...”, “Влас”.
          Вместе с “Полтавой” и “Веткой Палестины” — некрасовские “Коробейники” были первыми стихами, которые я знал наизусть прежде, нежели научился читать, т. е. до 5 лет. Некрасовские же стихи “...Чтобы словам было тесно, мыслям — просторно...” были указаньем в личном творчестве. Они же и остались таковыми и до текущего момента, потому что все остальное вытекло из них. Как это ни странно, Некрасов был для меня не столько гражданским поэтом, сколько учителем формы. Вероятно, потому, что его технические приемы проще и выявленнее, чем у Пушкина и Лермонтова. Мне нравилась сжатая простота Некрасова и его способность говорить о текущем.
          Это вызвало в самом начале моей литературной деятельности лекцию об А. К. Толстом и о Некрасове, прочитанную в 1901 году в Высшей Русской Школе в Париже3. В ней я доказывал эстетическую бедность А. Толстого и богатство чисто эстетических достижений и приемов у Некрасова. Лекция была встречена крайне несочувственно тогдашней эмигрантской публикой, вызвала прения, тянувшиеся несколько дней, и большинство моих оппонентов всеми силами старались снять с Некрасова обвинение в новизне и совершенстве художественных приемов. Мне кажется, что со стороны поэтов моего поколения (т. е. символистов) моя манифестация в честь Некрасова была хронологически первой. Эта лекция не была напечатана, и рукопись ее утрачена. Статье Бальмонта о Некрасове, написанной им года 2 спустя, предшествовали несколько наших бесед о Некрасове, во время которых мы с восторгом цитировали друг другу любимые стихи Некрасова, и помнится, что он впервые от меня узнал стихотворение “Вчерашний день, часу в шестом”, в те годы еще [не] входившее в собрание стихотворений.
          Из всего сказанного ясно, какое влияние имел Некрасов на мое собственное творчество.
          Тургеневская фраза о том, что “поэзия и не ночевала в стихах Некрасова”4, меня всегда глубоко возмущала, а после современных разоблачений о порче Тургеневым текста тютчевских и фетовских стихов убедила меня вполне в тайном художественном безвкусии Тургенева, которое я давно предугадывал.
          Личность Некрасова вызывала мои симпатии издавна своими противоречиями, ибо я ценю людей не за их цельность, а за размах совмещающихся в них антиномий.
          Но материалы для этого суждения я получил только теперь из статей и исследований К. И. Чуковского о Некрасове.

Максимилиан Волошин
1924, Царское.


          Воспоминания Корнея Ивановича Чуковского даются по кн.: Чукоккала. Рукописный альманах Корнея Чуковского (М., 1979).

          1 Строка из стихотворения В. Брюсова “Я жить устал среди людей и в днях...” (1902).
          2 “Макс... в одних трусах” — явная ошибка памяти К. Чуковского.
          3 Лекция “Опыт переоценки художественного значения Некрасова и Алексея Толстого” была прочитана Волошиным в Париже в январе 1902 г.
          4 В 1869 году И. С. Тургенев писал, что в “мучительно высиженных измышлениях “скорбной” музы г. Некрасова — ее-то, поэзии-то, и нет на грош”.

Предыдущая глава.

Следующая глава.


Рисунок М.А. Волошина

Рисунок М.А. Волошина

рисунок М.А. Волошина




Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Максимилиана Александровича Волошина. Сайт художника.