| |
1-2-3-4-5
“Он — священная пчела” “Пчела — Афродита Подробнее >> Словарь >>”. “Он — хмель Диониса Подробнее >> Словарь >>” Щуря золотистые ресницы, моя гостья с трогательной серьезностью подбирает образы — изысканные и ученые, — и я вторю ей. Но в зеркале ловлю лукавую улыбку сестры1: сидя поодаль с ногами на кушетке, [она] записывает наш диалог. Вот он и сохранился у меня на обложке какой-то тетради... В 1907 году мы всего ближе подошли к декадентству Подробнее >> Словарь >>, непритворно усвоили жаргон его, но чуть что — и сами высмеем себя. Это пришла ко мне знакомиться Маргарита Сабашникова, соперница моя по толкованию лирики Вячеслава Иванова Подробнее >> Словарь >> и по восхищению своим поэтом. Питать к сопернице примитивные злые чувства? Конечно же, нет. Но что же, если и вправду привлекательна и сразу близка мне Маргарита? Она, как и мы, пришла сюда из патриархального уюта, еще девочкой-гимназисткой мучилась смыслом жизни, тосковала о Боге и, как мы, чужда пошиба декадентских кружков; наперекор модным хитонам, ходила чуть ли не в английских блузках с высоким воротничком. И все же я не запомню другой современницы своей, в которой так полно бы выразилась и утонченность старой расы, и отрыв от всякого быта, и томление по необычно-прекрасному. На этом-то узле и цветет цветок декадентства. Старость ее крови с востока: отец из семьи сибирских золотопромышленников, породнившихся со старейшиной бурятского племени. Разрез глаз, линии немножко странного лица Маргаритиного будто размечены кисточкой старого китайского мастера Подробнее >> Словарь >>. Кичилась прадедовым шаманским бубном. По ее рассказам, вижу ее тоненькой холеной девочкой в длинных натянутых чулочках. Богатая московская семья. Отец — книголюб и издатель2 — немножко смешной и милый, вместе с дочкой побаивается “мамы”, у которой сложная и непреоборимая система запретов. Почему, что нельзя — им обоим никогда не понять. Вот Маргарите так хочется позвать в детскую швейцарова внука, приехавшего из деревни; швейцар принес ей лубяную беседочку — Гришино изделие, — но позвать его, показать, как живут куклы, — нельзя. Она тиха, не бунтует, только взгрустнулось. Вдруг — озаренье: Гриша будет бог кукол — бога ведь не видно, только знаешь, что он есть. Жизнь заиграла. Собираясь на прогулку, Маргарита всякий раз берет с собой другую куклу, наряжая ее, волнуется: может быть, растворится дверь в швейцарскую, мелькнет вихрастый мальчик — кукла увидит бога. И через несколько дней горько упрекала маленькую подругу: зачем, зачем ты выдала! Теперь у кукол больше нет бога. — Да почему? Мама твоя не бранилась. — Но она знает, а что она знает, то уж больше не бывает. И позже, когда Маргарита, уже взрослая, загорится новым поэтом, а мать в своей нарядной гостиной под розовым абажуром перелистает, хотя бы и молча, не осуждая, тощий томик — и вот его уже нет, сник, повял... Маргарита уехала в Париж Подробнее >> Словарь >> учиться живописи Подробнее >> Словарь >>. У нее подлинное дарование, чистота рисунка, вкус. Почему она не стала художником Подробнее >> Словарь >> с именем? Портреты Подробнее >> Словарь >> ее работы, которые я знаю, обещали прекрасного мастера Подробнее >> Словарь >>. Правда, почему? Не потому ли, что, как многие из моего поколения, она стремилась сперва решить все томившие вопросы духа, и решала их мыслью, не орудием мастерства Подробнее >> Словарь >> своего, не кистью Подробнее >> Словарь >>?.. Маргарита уехала в Париж Подробнее >> Словарь >> и там встретилась с Волошиным, тогда начинающим поэтом и художником Подробнее >> Словарь >>. По галереям Подробнее >> Словарь >> Лувра Подробнее >> Словарь >>, в садах Подробнее >> Словарь >> Версаля медленно зрел их роман, — не столько роман, как рука об руку вживание в тайну искусства Подробнее >> Словарь >>. Волошин пишет:
Для нас Париж Подробнее >> Словарь >> был ряд преддверий В просторы всех веков и стран, Легенд, историй и поверий. Как мутно-серый океан, Париж Подробнее >> Словарь >> властительно и строго Шумел у нашего порога. Мы отдавались, как во сне, Его ласкающей волне. Мгновенья полные, как годы... Как жезл сухой, расцвел музей Подробнее >> Словарь >>...3 | Но в их восприятии прошлого — какая рознь: он жадно глотает все самое несовместимое, насыщая свою эстетическую прожорливость, не ища синтеза и смысла. Пышноволосый, задыхающийся в речи от спешки все рассказать, все показать, все воспринять. А рядом с ним тоненькая девушка с древним лицом брезгливо отмечает и одно и другое, сквозь все ищет единого пути и ожидающим и требующим взглядом смотрит на него. Он уставал от нее, уходил. Но месяцы проходили — и опять, брызжущий радостью, спешил через Европу Подробнее >> Словарь >> туда, где она. И они соединились. После брака они поселились в Петербурге, в том самом доме, где вверху была “башня” Вяч. Иванова Подробнее >> Словарь >>. Оба сразу поддались его обаянию, оба вовлечены в заверть духа, оба — ранены этой встречей. Все это произошло за несколько месяцев до знакомства моего с М. Сабашниковой, о которой выше. Тогда же узнала я и Волошина. Поздней ночью (по обычаю “башни”) я сидела у Вяч. Иванова Подробнее >> Словарь >>; перед нами гранки его новых стихов “Эрос Подробнее >> Словарь >>”4 и я смятенно вслушивалась в эти новые в его творчестве Подробнее >> Словарь >> ритмы. Бесшумными движениями Подробнее >> Словарь >> скользнула в комнату фигура в пестром азиатском халате, — увидев постороннюю, Волошин смутился, излился в извинениях — сам по-восточному весь мягкий, вкрадчивый, казавшийся толще, чем был, от пышной бороды и привычки в разговоре вытягивать вперед подбородок, приближая к собеседнику эту рыжевато-каштановую гущину. В руках — листок, и он читает посвящение к этим же стихам Вяч. Иванова Подробнее >> Словарь >>. Читая, вращал зеленоватыми глазами. Весь чрезмерно пышный рядом с бледным, как бы обескровленным Вяч. Ивановым Подробнее >> Словарь >>. Но вот в разговоре он упомянул Коктебель. “Вы знаете Коктебель?” — и перед глазами у меня пустынный амфитеатр гор и море, синее которого не увидишь в Крыму. Нам это первый этап на пути в Судак5, и все, что еще в вагоне не развеется из зимнего и ненужного, — здесь наверняка снесет соленым порывом. Но разве живут в Коктебеле? Там на безлюдном берегу ни дома, ни деревца... А он сказал: “Коктебель моя родина, мой дом — Коктебель и Париж Подробнее >> Словарь >>, — везде в других местах я только прохожий”. И вот уж он мне больше не чужой. По-другому запылали у меня щеки, когда мы с ним наперебой посыпали названиями гор, балочек, селений, думалось мне, никому во всем мире не известных... В ту весну седьмого года мы как-то вечером сидели вчетвером: Волошин, Сабашникова, сестра и я. Волошин читает терцины, только что написанные:
С безумной девушкой, глядевшей в водоем, Я встретился в лесу. “Не может быть случайна, — Сказал я, — встреча здесь. Пойдем теперь вдвоем”. Но, вещим трепетом объят необычайно, К лесному зеркалу я вместе с ней приник, И некая меж нас в тот миг возникла тайна. И вдруг увидел я со дна встающий лик — Горящий пламенем лик Солнечного Зверя. “Уйдем отсюда прочь!” Она же птичий крик Вдруг издала и, правде снов поверя, Спустилась в зеркало чернеющих пучин... Смертельной горечью была мне та потеря. И в зрящем сумраке остался я один.6 | Маргарита невесело смеялась, тихо, будто шелестела. “И все неправда, Макс! Я не в колодец прыгаю — я же в Богдановщину еду”. Это был канун их отъезда, его — в Коктебель, ее — в имение родителей. — И не звал ты меня прочь. И сам ты не меньше меня впился в Солнечного Зверя! И почему птичий крик? Ты лгун, Макс. — Я лгун, Аморя, — я поэт. Так дружелюбно они расходились. Нам с сестрой с первых же дней довелось узнать Волошина не таким, каким запомнили, зарисовали его другие современники: в цилиндре, на который глазела петербургская улица, сеющим по литературным салонам Подробнее >> Словарь >> свои парадоксы, нет — проще, тише, очеловеченней любовной болью. В конце мая мы в Судаке, и в один из первых дней он у нас: пешком через горы, сокращенными тропами (от нас до Коктебеля 40 верст), в длинной, по колена, кустарного холста Подробнее >> Словарь >> рубахе, подпоясанной таким же поясом. Сандалии на босу ногу. Буйные волосы перевязаны жгутом, как это делали встарь вихрастые сапожники. Но жгут этот свит из седой полыни. Наивный и горький веночек венчал его дремучую голову. Из рюкзака вынимает французские томики и исписанные листки — последние стихи.
Я иду дорогой скорбной в мой безрадостный Коктебель... По нагорьям терн узорный и кустарники в серебре. По долинам тонким дымом розовеет внизу миндаль...7 | И еще в таких же нерифмованных античных ладах. Музыка не жила в Волошине — но вот зазвучала музыка.
Евгения Казимировна Герцык (Лубны-Герцык, 1878— 1944) — переводчица и критик Подробнее >> Словарь >>. В ее книге “Воспоминания” (Париж Подробнее >> Словарь >>, 1973) есть глава “Волошин”, которая и публикуется в нашем сборнике. Текст — по указанному изданию.
1 Сестра Е. Герцык — поэт и критик Подробнее >> Словарь >> Аделаида Казимировна Герцык (в замужестве Жуковская, 1874—1925). 2 Об отце Маргариты Сабашниковой — купце-чаеторговце — см. в 3-м примечании к ее воспоминаниям. Издателями были родные братья отца Сабашниковой (Василия Михайловича) — Михаил (1871—1943) и Сергей (1873—1909) Васильевичи. 3 Из стихотворения Волошина “Письмо” (1904). 4 Речь о книге стихов Вяч. Иванова Подробнее >> Словарь >> “Эрос Подробнее >> Словарь >>” (Спб., 1907). 5 В Судаке у семьи Герцык был собственный дом. 6 Стихотворение Волошина “Блуждая в юности извилистой дорогой...”, написанное 16 мая 1907 года. 7 Первые строки стихотворения Волошина (1907) из цикла “Киммерийские сумерки”.
1-2-3-4-5
|