Максимилиан Волошин Максимилиан Александрович Кириенко-Волошин  

Аудиостихи





 

В.И. Суриков




 

II. Происхождение Сурикова

В одной из научных фантазий Фламмарион рассказывает, как сознательное существо, отдаляясь от земли со скоростью, превышаю­щей скорость света, видит историю земли развивающейся в обрат­ном порядке и постепенно отступающей в глубь веков.
Для того чтобы проделать этот опыт в России, вовсе не нужно развивать скорости, превосходящей скорость света: вполне достаточ­но поехать на перекладных с запада на восток вдоль по Сибирскому тракту, по тому направлению, по которому в течение веков посте­пенно развертывалась русская история.
«Современность» обычно лучится из сердца страны, постепенно ослабевая и тускнея по мере удаления от него. Новизнам, рождаю­щимся в столицах, надо время, чтобы сдвинуть с основ устоявшиеся слои жизни в глухих и отдаленных углах страны. И в Европе, путе­шествуя географически, мы постоянно переходим из одного века в другой, почти этого не замечая, и Европа, несмотря на излучения десятков солнечных своих сплетений, сохранила такие глухие за­води, потерянные горные долины, в которые проваливаешься сквозь столетия, точно в забытые колодцы истории.
Огромная равнина России представляла совершенно особые усло­вия медленно и ровно убывающего движения истории от центра к окраинам. Но еще в эпоху Московского царства отдельные лучи ее проникали на восток глубже и дальше, чем на запад, а с того вре­мени, как Петром был установлен для Российской империи центр вполне эксцентрический, вне круга ее лежащий, его волны стали лучиться в определенную сторону, вдоль по бескрайним равнинам Сибири, обнажая на северо-востоке доисторические материки чело­вечества.
Судьба, творящая гортани для голосов русского искусства, дала Сурикову возможность родиться в тех краях, куда волна русской истории захлестнула только в XVI веке, и получить чеканку духа и первые записи детских впечатлений в условиях жизни, мало изме­нившихся с допетровского времени.
Те же еще более глубокие отслоения исторической жизни, что ему не удалось застать как современнику и очевидцу, он принес в своей крови, в своем родовом инстинкте, потому что в нем текла хмельная и буйная кровь старых казаков, пришедших с Дона вме­сте с Ермаком на покорение Сибири.
Воистину нужно было необычайное стечение обстоятельств и ис­торических условий, чтобы дать русскому искусству Сурикова.
Чтобы понять размах и смысл его творчества, надо остановиться подробно на исторических условиях его происхождения и на об­стоятельствах его детства, из которых совершенно последовательно вытекает все им созданное.
Казаки Суриковы пришли в Сибирь с Дона вместе с Ермаком. На Дону в станицах Кудрючинской и Верхне-Ягирской еще и те­перь сохранилась фамилия Суриковых.
После того как Ермак утонул в Иртыше, казаки пошли вверх по Енисею и основали в 1622 году Красноярские остроги, как назывались в то время места, укрепленные частоколом. При этом упоминается и имя Суриковых. Но первые точные указания о Суриковых относятся ко временам Петра Великого.
Раньше это только родовое имя, связанное с большим казацким предприятием, при Петре выявляются отдельные личности.
Это относится к эпохе Красноярского бунта.
В истории образования Московского царства выявились две ос­новные, вылепившие русскую империю силы: сила скопидомства, жадного московского «золотого мешка» и расточительная сила не­покорного удальства — богатырского казачества, сила центростреми­тельная и сила центробежная. Враждебные друг другу, они дружно и бессознательно служили делу сплавления великого имперского конгломерата, делу «собрания земель».
Богатырству-казачеству было тесно и душно в городе. А в горо­дах от них неудобно: «Разгуляются, распотешатся, станут всех тол­кать; а такие потехи богатырские было народу не вытерпеть, кото­рого толкнут, тому смерть, да смерть».
Избыток силы уводил их в степь, толкал на борьбу с кочевни­ками, они становились завоевателями новых восточных земель и являлись неугасимой революцией на службе у государства.
Постепенно оседая на завоеванных ими землях, они сами с тече­нием времени становились силами центростремительными — «слу­жилыми людьми».
Сибирские служилые люди XVII века обнаруживали «шатостъ» и склонность к бунтарству. Числясь «государевыми холопами», они оставались вольными и почти независимыми. При междупланетных расстояниях, отделявших их от Москвы, они находились на самом внешнем круге ее влияния, занимая положение Нептуна в солнеч­ной системе. Они тяготели к своему солнцу, но тепловые и свето­вые его лучи почти не достигали тех крайне восточных областей. Они туго усваивали себе государственную дисциплину и отвечали на нее бунтами.
Впрочем, и государственная дисциплина доходила до них в са­мых капризных и малоприемлемых формах «воевод-разорителей, гра­бителей и мучителей». Московская государственность, негибкая сама по себе, выпирала на эти окраины самыми острыми и твердыми своими шипами. Бунты становились иногда хроническими состояниями и переходили в открытые военные действия против воевод. Им народонаселение «отказывало в воеводстве», их держали «в осаде», их прямо изгоняли из городов.
Как только власть, исходящая из центра, ослабевала, из глуби­ны масс поднимались органические, вечевые силы и сами собою возникали «воровские» (то есть вольные) думы, которые сами от­правляли все государевы дела, потому что бунт бывал не против государя, а против «лихих» воевод.
Когда «лихого» воеводу удавалось сплавить, на что уходило по нескольку лет, из Москвы присылали нового, который жил первое время «с опаской» от «воровских людей». Затем бесконтрольность власти и податливость народонаселения развращали его, и начи­нали копиться силы для нового бунта.
Те из воровских людей, что были посамостоятельнее, уходили искать «новых землиц», чтобы «жить особо от лихих воевод». Ухо­дили «за Окиян на острова» и за Байкальское море и в Даурию. Та­кие «охочие служилые люди» продолжали процесс завоевания Си­бири и открытие новых областей.
Так Семен Дежнев открыл Берингов пролив, а Ерофей Хаба­ров — Амур.
Большой Красноярский бунт, в котором играли роль Суриковы, длился с 1695 по 1698 год и являлся как бы отголоском больших стрелецких бунтов начала Петровского царствования. По приказу из Москвы розыск об этом бунте производили «сыщики» — думный дьяк Данило Полянский и дьяк Данило Берестов, посланные Петром для «большого сыска».
Результаты этого розыска сохранились в столбцах Сибирского приказа, хранящихся в Московском архиве министерства юстиции, обнародованных отчасти в обстоятельном исследовании Оглоблина, из которого мы и заимствуем данные сведения. За три года в Крас­ноярске было отказано от воеводства трем воеводам: Семену и Ми­рону Башковским и Семену Ивановичу Дурново.
Действующая бунтовская партия состояла из служилых людей — старых красноярских казаков, здесь поселившихся с основания горо­да, а воеводское меньшинство — из «ссыльных литовских людей и черкес», имевших во главе боярского сына Василия Многогреш­ного, брата малороссийского гетмана.
В этом сказывался сибирский антагонизм между пришлым и коренным народонаселением, протест против ссыльной колониза­ции, заметный уже в XVIII веке.
Шатость захватила не только служилых, но и «жилецких лю­дей», весь город и уезд добровольно и охотно признавали «воров­ских» выборных судей.
В Красноярске последовательно были назначаемы трое воевод. Но когда Семен Дурново, которому уже было раз отказано от вое­водства, был назначен вторично, то его приняли весьма сурово, мно­го били по щекам, таскали за волосы и повели топить в Енисей. Только благодаря заступничеству «воровского» воеводы Московского его не потопили, а, сорвав верхнюю одежду, посадили в лодку без весел и пустили вниз по Енисею, осыпая камнями.
В следствии об этом бунте и встречается в первый раз имя ка­зака Петра Сурикова. Он принимал участие в «воровской» думе, в избе у него был склад оружия для бунтовщиков, он же был в тол­пе, которая вела «топить» воеводу Дурново.
У этого Петра Сурикова упоминается еще брат Иван, который не был с бунтовщиками.
Проследить родословную Суриковых можно до внука этого Ива­на, тоже Петра (1725?1795).

Родословная Суриковых

В течение всего XVIII века Суриковы остаются простыми каза­ками и только в первой половине XIX века доходят до офицерских чинов — между ними появляются сотники, хорунжие, а один из них — Александр Степанович — становится полковым атаманом Енисейского казачьего полка, преобразованного в таковой в 1822 году из Енисейской и Красноярской дружин, существовавших в течение двухсот лет, со времен Ермака.
Дед Александр Степанович — человек большой семьи, был его первым полковым атаманом и двинул немного свою родню по лест­нице военных чинов.
Отец Василия Ивановича — Иван Васильевич был сотником и умер молодым (в 1859 г.). Он был очень музыкален, обладал пре­красным голосом, и губернатор Енисейской губернии его возил всю­ду с собой как певца.
Мать же его была из рода Торгошиных, имя которых тоже упо­минается в истории Красноярского бунта, так как один Торгошин был в числе казаков, подававших Семену Дурново «отказ от воеводства».
Как это часто бывает, когда ветвь за ветвью следишь историю происхождения большого художника, кажется, что все было пред­назначено для того, чтобы подготовить возможность его появления, и он сам распускается, как цветок, на самом конце стебля, выявляя собою все скрытые токи, творческие силы и ароматы своего рода.
В течение трех столетий род Суриковых принимал участие во всех походах, подвигах и бунтах Донского и Сибирского казачества, бродя и кипя и отстаивая в молчании тот исторический опыт, который лишь в конце XIX века должен был раскрыться в русском ис­кусстве рядом произведений, являющихся единственным психологи­ческим документом творческих центробежных сил русской истории.
Выносив свою родовую память, в первой половине XIX века верхние ростки рода начинают прорастать из темной казацкой мас­сы выше, чтобы от стихийной народной силы создать переход к фор­мам ее выражения в искусстве, чтобы подготовить культурную среду, в которой художественный темперамент может пустить корни, на­щупать точки опоры для развития творческих стремлений и ин­стинктов, чтобы пробудить волю к сознанию и пластическому воплощению всего, что беременело в подсознательных чувствилищах рода.
Теперь Василий Иванович Суриков мог родиться.
И он родился в 1848 году, так что первые годы его детства за­хватили последние годы николаевского царствования, когда Красно­ярск мало чем отличался от Красноярска времен казацких бунтов.

(Публикуется по:
Волошин М. А. В. И. Суриков. -
Л.: Художник РСФСР, 1985. - С. 23-30.)


Радужная ночь.

М.А. Волошин и М.С. Волошина. Коктебель. 1920-е гг.

Рисунок М.А. Волошина


III. Обстановка детства

Детство В. И. Сурикова прошло в обстановке привольной, яркой и широкой...

IV. Трагические впечатления

Наряду с этими впечатлениями вольного детства среди вольной природы в жизнь врывались суровые черты быта и нравов XVII века. Люди  были мощные  и  сильные духом: «Душа крепко сидела в ножнах своего тела».

V. Годы учения

Склонность к закреплению видимого мира была заложена в Су­рикове от рождения. Но судьба позаботилась и о том, чтобы поме­стить его в среду, где она могла получить почву для питания. Мно­гие из членов семьи Сурикова были не чужды искусству.






Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Максимилиана Александровича Волошина. Сайт художника.