Максимилиан Волошин Максимилиан Александрович Кириенко-Волошин  

Аудиостихи





 

М. Цветаева. Живое о живом.




 

1-2-3-4-5-6-7-8-9-10-11-12-13-14-15-16

          Колодец, как часто на юге, просто четырехугольное отверстие в земле, без всякой загородки, квадрат провала. В такой колодец, как в тот наш совместный водоем, действительно можно забрести. Еще случай. Мать при пятилетнем Максе читает длинное стихотворение, кажется, Майкова, от лица девушки, перечисляющей все, чего не скажет любимому: “Я не скажу тебе, как я тебя люблю, я не скажу тебе, как тогда светили звезды, освещая мои слезы, я не скажу тебе, как обмирало мое сердце, при звуке шагов — каждый раз не твоих, я не скажу тебе, как потом взошла заря”, и т. п. и т. д. Наконец — конец. И пятилетний, глубоким вздохом:
          — Ах, какая! Обещала ничего не сказать, а сама все взяла да и рассказала!
          Последний случай дам с конца. Утро. Мать, удивленная долгим неприходом сына, входит в детскую и обнаруживает его спящим на подоконнике.
          — Макс, что это значит?
          Макс, рыдая и зевая:
          — Я, я не спал! Я — ждал! Она не прилетала!
          — Кто?
          — Жар-птица! Вы забыли, вы мне обещали, если я буду хорошо вести себя...
          — Ладно, Макс, завтра она непременно прилетит, а теперь — идем чай пить.
          На следующее утро — до-утро, ранний или очень поздний прохожий мог бы видеть в окне одного из белых домов Кишинева, стойком, как на цоколе — лбом в зарю — младенческого Зевеса в одеяле, с прильнувшей, у изножья, другой головой, тоже кудрявой. И мог бы услышать — прохожий — но в такие времена, по слову писателя, не проходит никто:
          “Si quelqu'un etait venu a passer... Mais il ne passe jamais personne...” *(Если бы кто-нибудь прошел мимо... Но никто никогда не проходит здесь (франц.))
          И мог бы услышать прохожий:
          — Ма-а-ма! Что это?
          — Твоя Жар-птица, Макс, — солнце!
          Читатель, наверное, уже отметил прелестное старинное Максино “Вы” матери — перенятое им у нее, из ее обращения к ее матери. Сын и мать, уже при мне, выпили на брудершафт: тридцатишестилетний с пятидесятишестилетней — и чокнулись, как сейчас вижу, коктебельским напитком ситро, то есть попросту лимонадом. Е. О. при этом пела свою единственную песню — венгерский марш, сплошь из согласных.
          Думаю, что те из читателей, знавшие Макса и Е. О. лично, ждут от меня еще одного ее имени, которое сейчас произнесу:
          Пра — от прабабушки, а прабабушка не от возраста — ей тогда было пятьдесят шесть лет, — а из одной грандиозной мистификации, в которой она исполняла роль нашей общей прабабки, Кавалерственной Дамы Кириенко (первая часть их с Максом фамилии), — о которой, мистификации, как вообще о целом мире коктебельского первого лета, когда-нибудь отдельно, обстоятельно и увлекательно расскажу1.
          Но было у слова Пра другое происхождение, вовсе не шутливое — Праматерь, Матерь здешних мест, ее орлиным оком открытых и ее трудовыми боками обжитых, Верховод всей нашей молодости, Прародительница Рода — так и не осуществившегося, Праматерь — Матриарх — Пра.
          Никогда не забуду, как она на моей свадьбе, в большой приходской книге, в графе свидетели, неожиданно и неудержимо через весь лист — подмахнула:
          “Неутешная вдова Кириенки-Волошина”.
          В ней неизбывно играло то, что немцы называют Einfall (“в голову пришло”), и этим она походила, на этот раз, уже на мать Гёте, с которым вместе Макс любовно мог сказать:

Von Mutterchen — die Frohnatur
Und Lust zum Fabulieren.

*(От матушки — веселый нрав
И страсть к сочинительству (нем.))

          А сколько я еще не рассказала! О ней бы целую книгу, ибо она этой целой книгой — была, целым настоящим Bilderbuch'oм *(Книга с картинками (нем.)) для детей и поэтов. Но помимо ее человеческой и всяческой исключительности, самоценности, неповторимости — каждая женщина, вырастившая сына одна, заслуживает, чтобы о ней рассказали, независимо даже от удачности или неудачности этого ращения. Важна сумма усилий, то есть одинокий подвиг одной — без всех, стало быть — против всех. Когда же эта одинокая мать оказывается матерью поэта, то есть высшего, что есть после монаха — почти пустынника и всегда мученика, всякой хвалы — мало, даже моей.
          На какие-то деньги, уж не знаю, какие, во всяком случае, нищенские, именно на гроши, Е. О. покупает в Коктебеле кусок земли2, и даже не земли, а взморья. Макс на велосипеде ездит в феодосийскую гимназию3, восемнадцать верст туда, восемнадцать обратно. Коктебель — пустыня. На берегу только один дом — волошинский. Сам Коктебель, то есть болгарско-татарская деревня этого наименования, за две версты, на шоссе. Е. О. ставит редким проезжающим самовары и по вечерам, от неизбывного одиночества, выходит на пустынный берег и воет. Макс уже печатается в феодосийском листке, за ним уже слава поэта и хвост феодосийских гимназисток:
          — Поэт, скажите экспромт!
          Е. О. В. никогда больше не вышла замуж. Это не значит, что она никого не любила, это значит, что она очень любила Макса, больше любимого и больше себя тоже. Отняв у сына отца — дать ему вотчима, сына обратить в пасынка, собственного сына в чужого пасынка, да еще такого сына, без когтей и со стихами... Были наезды какого-то стройного высокого всадника, были совместные и, нужно думать, очень высокие верховые прогулки в горы. Был, очевидно, последний раз: “Да?” — “Нет!” — после которого высокий верховой навсегда исчез за поворотом. Это мне рассказывали феодосийские старожилы и даже называли имя какого-то иностранца4. Увез бы в свою страну, была бы — кто знает — счастливой... но — Максимилиан Александрович того приезжего терпеть не мог, — это говорит старожил, от которого все это слышала, — всех любил, ко всем был приветлив, а с этим господином сразу не пошло. И господин этот его тоже не любил, даже презирал за то, что мужского в нем мало: и вина не пьет, и верхом не ездит, разве что на велосипеде... А к стихам этот господин был совсем равнодушен, он и по-русски неважно говорил, не то немец, не то чех. Красавец зато! Так и остались М. А. с мамашей, одни без немца, а зато в полном согласии и без всяких неприятностей.
          Это была неразрывная пара, и вовсе не дружная пара. Вся мужественность, данная на двоих, пошла на мать, вся женственность — на сына, ибо элементарной мужественности в Максе не было никогда, как в Е. О. элементарной женственности. Если Макс позже являл чудеса бесстрашия и самоотверженности, то являл их человек и поэт, отнюдь не муж (воин). Являл в делах мира (примирения), а не в делах войны. Единственное исключение — его дуэль с Гумилевым из-за Черубины де Габриак, чистая дуэль защиты. Воина в нем не было никогда, что особенно огорчало воительницу душой и телом — Е. О.
          — Погляди, Макс, на Сережу *(Речь о муже М. Цветаевой — Сергее Яковлевиче Эфроне (1893— 1941)), вот — настоящий мужчина! Муж. Война — дерется. А ты? Что ты, Макс, делаешь?
          — Мама, не могу же я влезть в гимнастерку и стрелять в живых людей только потому, что они думают, что думают иначе, чем я.
          — Думают, думают. Есть времена, Макс, когда нужно не думать, а делать. Не думая — делать.
          — Такие времена, мама, всегда у зверей — это называется животные инстинкты.
          Настолько не воин, что ни разу не рассорился ни с одним человеком из-за другого. Про него можно сказать, “qu'il n'epousait pas les querelles de ses amis” *(Что он не ввязывался в ссоры своих друзей (франц.))
          В начале дружбы я часто на этом с ним сшибалась, расшибалась, — о его неуязвимую мягкость. Уже без улыбки, и как всегда, когда был взволнован, подымая указательный палец, даже им грозя:
          — Ты не понимаешь, Марина. Это совсем другой человек, чем ты, у него и для него иная мера. И по-своему он совершенно прав — так же, как ты — по-своему.
          Вот это “прав по-своему” было первоосновой его жизни с людьми. Это не было ни мало-, ни равнодушие, утверждаю. Не малодушие, потому что всего, что в нем было, было много — или совсем не было, и не равнодушие, потому что у него в миг такого средостояния душа раздваивалась на целых и цельных две, он был одновременно тобою и твоим противником и еще собою, и все это страстно, это было не двоедушие, а вседушие, и не равнодушие, а некое равноденствие всего существа, то солнце полдня, которому всё иначе и верно видно.
          О расчете говорить нечего. Не став ни на чью сторону, или, что то же, став на обе, человек чаще осужден обеими. Ведь из довода: “он так же прав, как ты” — мы, кто бы мы ни были, слышим только: он прав и даже: он прав, настолько, когда дело идет о нас, равенства в правоте нету. Не становясь на сторону мою или моего обидчика, или, что то же, становясь на сторону и его, и мою, он просто оставался на своей, которая была вне (поля действия и нашего зрения) — внутри него и au-dessus de la melee *(Над схваткой (франц.)).
          Ни один человек еще не судил солнце за то, что оно светит и другому, и даже Иисус Навин, остановивший солнце5, остановил его и для врага. Человек и его враг для Макса составляли целое: мой враг для него был часть меня. Вражду он ощущал союзом. Так он видел и германскую войну, и гражданскую войну, и меня с моим неизбывным врагом — всеми. Так можно видеть только сверху, никогда сбоку, никогда из гущи. А так он видел не только чужую вражду, но и себя с тем, кто его мнил своим врагом, себя — его врагом. Вражда, как дружба, требует согласия (взаимности). Макс на вражду своего согласия не давал и этим человека разоружал. Он мог только противо-стоять человеку, только предстоянием своим он и мог противостоять человеку: злу, шедшему на него.
          Думаю, что Макс просто не верил в зло, не доверял его якобы простоте и убедительности: “Не все так просто, друг Горацио...”6 Зло для него было тьмой, бедой, напастью, гигантским недоразумением — du bien mal entendu *(Плохо понятым добром (франц.)) — чьим-то извечным и нашим ежечасным недосмотром, часто — просто глупостью (в которую он верил) — прежде всего и после всего — слепостью, но никогда — злом. В этом смысле он был настоящим просветителем, гениальным окулистом. Зло — бельмо, под ним — добро.
          Всякую занесенную для удара руку он, изумлением своим, превращал в опущенную, а бывало, и в протянутую. Так он в одно мгновение ока разоружил злопыхавшего на него старика Репина, отошедшего от него со словами: “Такой образованный и приятный господин — удивительно, что он не любит моего Иоанна Грозного!” И будь то данный несостоявшийся наскок на него Репина7, или мой стакан — через всю террасу — в дерзкую актрису, осмелившуюся обозвать Сару Бернар старой кривлякой, или, позже, распря русских с немцами, или, еще позже, белых с красными, Макс неизменно стоял вне: за каждого и ни против кого. Он умел дружить с человеком и с его врагом, причем никто никогда не почувствовал его предателем, себя — преданным, причем каждый (вместе, как порознь) неизменно чувствовал всю исключительную его, М. В., преданность ему, ибо это — было. Его дело в жизни было — сводить, а не разводить, и знаю, от очевидцев, что он не одного красного с белым, человечески, свел, хотя бы на том, что каждого, в свой час, от другого спас. Но об этом позже и громче.


          1 Упоминаемая М. Цветаевой “грандиозная мистификация” связана с появлением в Коктебеле в 1911 году незадачливого жениха-француза, о котором рассказывает Л. Фейнберг (см. в воспоминаниях Л. Фейнберга главу “Еще о “коктебельских сонетах” Макса”, а также 2-е примечание к его воспоминаниям).
          2 Кусок земли в Коктебеле приобрел для Волошиных П. П. Теш весной 1893 года.
          3 Продолжив после переезда в Крым учебу в гимназии, Волошин поселился в Феодосии. Приезжать оттуда в Коктебель на велосипеде он мог лишь в теплое время года.
          4 По-видимому, в этой легенде запечатлена фигура П. П. Теша (немца по происхождению).
          5 Как гласит библейское предание, Иисус Навин, вождь израильский, чтобы успеть отомстить своим врагам, воззвал к богу и остановил солнце.
          6 Цветаева перефразирует здесь слова Гамлета из первого акта трагедии Шекспира “Гамлет”.
          7 См. об этом в рассказе М. Волошина “Репинская история”.

1-2-3-4-5-6-7-8-9-10-11-12-13-14-15-16


Рисунок М.А. Волошина

Елена Оттобальдовна Кириенко-Волошина, мать поэта (1850-1923)

Екатерина Федоровна Юнге (урожд. Толстая, 1843-1913), художница и мемуаристка




Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Максимилиана Александровича Волошина. Сайт художника.